Глава 33

По сравнению с новогодним балом второй семестр прошел очень спокойно. Учеба моя шла в гору, я испытывала азарт и удовольствие от занятий, потому что у меня все получалось. И казалось странным и невозможным, что в свои первые дни в «Иве» я тыкалась в колдовство слепым котенком — не зная, что делать, как все это делать, и чем это обернется.

Как и обещалось, во втором семестре нас с Ленкой отпустили на полупансион — в выходные мы возвращались домой. Сестра хотела, чтобы я жила в квартире родителей, но я отказалась сразу и наотрез, и жила у бабули.

Она была в восторге от Коша Невмертича, потому что он продолжал отправлять ей билеты на каждую премьеру. Пару раз я ходила с ней, и слушала оперу с удовольствием. После нападения джанары, знания итальянского языка остались. Это было забавно, потому что я могла разговаривать на хорошем итальянском, без акцента, но упорно не понимала современных сленговых словечек.

Прошла зима, началась весна — дружная, яркая. Как-то дружно и рано на деревьях появились зеленые листья, и в городе стало особенно уютно и радостно.

Все мое свободное время занимали учеба и кружковые занятия, и здесь преподаватели рвали меня на части, желая, чтобы я занималась и на кафедре песнопений, и на артефакторике, и на физическом внушении. Я успевала везде и летала, как на крыльях. Единственное, в чем я хотела попробовать свои силы, но все никак не получалось — магические превращения. Барбара Збыславовна на своих занятиях уделяла внимание только теории, в то время, как мне не терпелось попробовать превратиться по-настоящему.

Один раз я стала лягушкой, только Ягушевская сама говорила, что я — птичий оборотень. Голубь или сойка? Мысленно я сто раз кувыркалась через голову и оборачивалась птицей, но превращения без участия преподавателя были строго запрещены. Царев подбивал меня превратиться тайком, но я опасалась, что опять напортачу и выставлю себя в глупом свете перед ректором.

К тому же, сама Ягушевская настоятельно просила меня не эксперементировать в одиночестве.

— С тобой не так просто, как с остальными, — объясняла она мне. — Это очень редкий дар, когда особь может иметь больше двух обликов. Если ты заметила, в основном волшебники могут оборачиваться только в одного зверя или птицу, сообразно своей природе. Лишь некоторые могут преобразовывать свою душу в иные тела. Например, я могу стать только вороной, а Кош Невмертич…

— Знаю, — задумчиво перебила я ее, — вороном и котом.

— Да, еще и котом, — улыбнулась Ягушевская, но как-то вымучено. — А еще волком — и это только то, что известно его коллегам.

— Говорят, он может появляться в десяти обличиях?

— Про него и не такое говорят, — Ягушевская засмеялась, но теперь ее смех звучал искренне. — А ты превратилась в лягушку, хотя по крови — птичий оборотень. Лягушка — это то состояние души, в котором ты пребывала, когда пришла к нам. И странно, что семь процентов дали тебе возможность трансформировать именно состояние души. Я боюсь предположить, в кого ты можешь превратиться без должной подготовки. Поэтому уделим внимание теории, заглянем в душу и…

— …и в сердце, — закончила я фразу, не очень довольная, что все откладывается. — Но мне очень хочется летать.

— Если хочется — то обязательно случится, — утешила меня Барбара Збыславовна. — А если не случится — значит, не хотел. Только не пробуй сделать это самостоятельно. Это опасно, на самом деле. Мы уже убедились, что тебя очень сложно заставить превратиться, если ты блокируешь внешнюю магию. А ты ее блокируешь, причем, сильно.

— Поэтому Баюнов не смог меня загипнотизировать.

— Возможно, — она посмотрела на меня пристально. — Будь осторожной, феномены в нашем мире — это опасная судьба.

Я не стала расспрашивать, чем опасна судьба феноменов. И так понятно — их изолируют, изучают, возможно, отправляют в Особую тюрьму. Нет, мне не хотелось бы провести вечность заточенной в яйце, пусть даже это яйцо будет стоять на полочке в доме Коша Невмертича.

Царёв все так же изображал моего верного рыцаря, и это было очень смешно, потому что общаться с «вершками» я не желала, предпочитая «корешков», и как-то так получилось, что именно «корешки» стали задавать тон в группе. Анчуткин блистал на артефакторике, А Колокольчикова и Зайцева обнаружили недюжинные способности по внушению, а у Сметанина оказался чудесный тенор, и этим тенором он на уроках Будимировича вытворял такое, что однажды умудрился даже зачаровать Косынзянову, которая ассистировала декану.

Я удивлялась, почему Слободан Будимирович не сделал помощницей Ленку, потому что она была первой по успеваемости во всем институте. И досадовала на Косынзянову, когда она начинала строить декану глазки. Но сестра вела себя так, словно та вспышка в театре, когда мы поссорились, была колдовским наваждением.

Меня подмывало поговорить об этом, но всякий раз Ленка очень спокойно и холодно пресекала подобные разговоры. Она была настоящей волшебницей — не растрачивала эмоции. С одной стороны я понимала, что она поступает правильно, но с другой… мне так нравилось слышать ее смех, нравилось, когда она шутила или переживала, что съела две порции гурьевской каши и теперь неминуемо растолстеет.

Теперь я понимала, что она говорила о свободной жизни простых людей, и мне хотелось, чтобы Ленка не была такой уж волшебницей и могла бы окунуться в простую человеческую жизнь.

«Приматы» больше не устраивали диверсий. Наверное, как и мы — готовились к соревнованию. Я пыталась расспросить Ягушевскую, что надо было от меня Баюнову, но всегда слышала один и тот же ответ: все в порядке, ректор во всем разберется. И мне оставалось только гадать, были ли совпадением встречи с Морелли и Баюновым, или виной всему был мой талант оказываться в эпицентре взрывных событий.

Больше всего я желала бы поговорить об этом с ректором, но после нового года он словно не замечал меня — даже занятия потаенной магией чаще всего вели другие преподаватели, а Кош Невмертич если и снисходил до нас, то только начитывал лекции или принимал письменные зачеты.

Но всякий раз, когда я видела, как серый «Лексус» ректора подъезжает к «Иве», сердце мое сладко ёкало, и я старалась задержаться на лестнице, ведущей в крыло, где находился кабинет Коша Невмертича.

Приближался май, и яблони на городских улицах уже белели нежными бутончиками, обещая вот-вот цветение. Мне казалось, еще немного — и я полечу даже без превращения в птицу.

На одной из лекций по истории волшебства я рассказывала биографию Мерлина и так увлеклась, что нечаянно создала иллюзию своего рассказа — знаменитую битву красного и белого драконов. Видение получилось таким ярким, что его увидели все студенты вместе с Облачаром. Колокольчикова взвизгнула от неожиданности, но остальные вместе с преподавателем были в восторге.

Милян Маркович долго хвалил меня, и сказал во всеуслышание:

— Вот пример, уважаемые студенты, как терпение и упорство помогают проявиться даже при семи процентах, — объявил он важно.

Старикан хотел похвалить меня, а получилось наоборот.

Мне стало грустно и обидно, хотя я только что горела вдохновением. Может, Кош Невмертич поэтому и не желает больше иметь со мной дела — потому что несмотря на странности, я все равно особь класса «Цэ». Низшая в цепочке волшебников.

Анчуткин позвал меня в лабораторию, чтобы выпить чаю в перерыве, и соблазнял бабушкиными бутербродами, но я отказалась, сказав, что хочу поваляться в своей комнате с книжкой.

На самом деле в комнату общежития я не пошла, а отправилась прямо на кафедру превращений. Остановившись перед дверью с табличкой «Ягушевская Б.З.», я улыбнулась сама себе, вспомнив свой первый день в «Иве». Постучав, я приоткрыла дверь. В кабинете вкусно пахло кофе и ванилью.

— Входи, Василиса, — пригласила Ягушевская, увидев меня. — А я как раз приготовила кофе и заказала яблочный пирог. — Будешь?

Я согласилась с удовольствием, и мы уселись в мягких креслах возле столика, на котором стояла открытая коробка с кусочками яблочного пирога.

— Тебе черный, с сахаром или со сливками? — спросила Ягушевская, отправляясь в смежную комнату, где была кофеварка.

— С сахаром и сливками, пожалуйста, — попросила я.

— Выглядишь — чудесно! — похвалила меня Барбара Збыславовна, возвращаясь с чашками и крохотными серебряными ложечками.

— Благодаря вам теперь я выгляжу так всегда, — ответила я, с наслаждением отправляя в рот кусочек яблочного пирога — он был нежный, легкий, с хрустящим безе сверху, совсем не такой, как готовила бабушка.

— Только не меня тебе надо благодарить, — сказала Ягушевская, улыбаясь мне поверх чашки с черным кофе. — Благодари себя. Ты преобразилась так стремительно и в то же время — незаметно. Как будто сбросила лягушачью шкурку и предстала во всей красе, как царевна из сказки.

Я вежливо промолчала, потому что упоминание о лягушачьей шкурке было неприятно. Особенно после слов Облачара про семь процентов.

— Обиделась, — констатировала Ягушевская.

— Вы читаете в человеческих душах? — попробовала я отшутиться.

— Нет, я не читаю, — сказала Барбара Збыславовна. — У меня нет такого дара. Но у тебя морщинка появилась, вот здесь, — она дотронулась пальцем между своих бровей.

— Марина Моррелли хотела, чтобы мы поболтали как-нибудь в кафе, — сказала я неожиданно для самой себя. — Она отдала мне свою визитку. Но я думаю, это не потому что она заинтересовалась моими семью процентами. Мне кажется, это из-за Коша Невмертича.

Барбара Збыславовна отставила чашку и подперла голову рукой — изящно, картинно-красиво.

— Может и так, — сказала она. — В любом случае, я бы не советовала тебе встречаться с Мариной.

— Даже не собиралась, — проворчала я.

— И не волноваться по этому поводу, — продолжала Ягушевская. — Кош Невмертич написал бы жалобу в Совет, за нарушение перемирия между институтами, но доказательств нет — следов колдовского воздействия не было.

— Может, там такое колдовство, которое невозможно обнаружить? — спросила я.

— Сомневаюсь, что есть такое колдовство, с которым Кош Невмертич не сможет разобраться.

«Ага, как же», — подумала я, вспомнив, как ректор второй раз сажал меня в печь.

— Кош Невмертич — выдающийся в своем роде, — продолжала Ягушевская, и я навострила ушки как всегда, когда слышала о ректоре. — Одно из проявлений его дара — он чувствует человеческие души, даже женские. Женские чувствовать особенно тяжело — их субстанция легка, почти призрачна, очень изменчива. Но он все равно чувствует. И сразу понимает, кто он для женщины — средство к достижению цели, жажда богатства, жажда престижа, причастность к высшим колдовским тайнам…

Я слушала ее жадно, даже забыв, что ароматнейший кофе со сливками остывает, и спросила, когда она замолчала:

— Именно поэтому у него не получилось с Морелли?

— Поэтому у него вообще ни с кем не получается, — ответила Барбара Збыславовна задумчиво. — Таким, как он, редко кто подойдет в пару. А Марина… Она была ученицей в «Иве». Очень талантлива. Мы все возлагали на нее большие надежды. Когда она закончила институт и прошла стажировку, Кош Невмертич добился, чтобы ее приняли к нам в штат. Она преподавала на кафедре превращений, но лучше всего у нее получалось физическое внушение. Она прирожденный воин — упорство, трудолюбие, вкупе с особо сильными магическими качествами. Девяносто четыре процента. И дикое желание идти вперед. Я бы сравнила ее с мечом. Опасна, остра, совершенна. Трудно устоять перед совершенством. Вот и Кош Невмертич не устоял, а потом…

— Что — потом? — прошептала я, волнуясь.

— А потом выяснилось, что Марина не желает копаться в душах студентов, а желает управлять ими. В «Иве» тех, у кого склонность к огненной магии, не станут обучать заклинаниям земли, например. А мышиного оборотня Колокольчикову не будут заставлять практиковать приемы ближнего магического боя. Но Марина считает, что всего можно добиться упорными тренировками, даже против твоей природы. Кош Невмертич считает иначе. Он предпочитает действовать не грубой силой, а постепенно, мягко подготавливая студента к тому, чтобы раскрыть его дар.

— Вы хорошо его знаете, — заметила я. — Откуда?

— Мы росли вместе, — Барбара Збыславовна пригубила кофе и засмеялась: — Совсем остыл! Давай чашку, я принесу горячий.

Дожидаясь ее, я встала и прошлась по кабинету, разглядывая фотографии, и нечаянно задела папку, лежавшую на полке. Я успела поймать папку, но две бумажки упали на пол. Я подобрала их. Одна оказалась фотографией — улыбающийся мужчина смотрит в объектив, делая указательным и средними пальцами букву «V» — «виктория», победа. Лицо мужчины показалось мне знакомым, а потом я его узнала — Константин Баюнов. Завуч «ПриМы», который испугал меня на новогоднем балу… А вторая бумага…

Я пробежалась по строчкам, отпечатанным на компьютере и исправленным летящим твердым почерком, и сердце чуть не остановилось.

Я сразу узнала этот почерк — почерк ректора. И его подпись — длинный крючок в графе «Утверждаю».

«Индивидуальный план обучения особи класса «Цэ» Красновой Василисы Ивановны…».

Далее все следовало по числам — поход в театр на «Любовный напиток» (пометка рукописно — «чтобы поняла, что главное — вера в себя, а не колдовские средства»), посещение салона красоты (приписка — «одежда голубых и нежных синих тонов»), спеть на практическом занятии (пометка сверху — «предоставить выбор песни самой»). Отдельно — красными чернилами — сверху было указано: «любит яблоки, в иллюзии был яблоневый сад». В графе «положительные эмоции» было впечатано: дружба — Борис Анчуткин, Краснова Елена. Рядом в скобочках — «помирить с сестрой, остановить застройку Рощи».

План был дополнен боковыми графами с подзаголовком "корректировка по обстоятельствам" — «появление джанары (использовать для преодоления неуверенности)», «нечувствительна к чарам Баюна, но — не подпускать(!!!)».

В графе «личностные качества» было написано: «добра», «недоверчива», «романтична», «любопытна», «с легкостью нарушает установленные правила». Потом «недоверчива» было зачеркнуто жирной чертой, сверху печатными буквами добавлено: «оч. доверчива!», а ниже значилось: «Не пытаться удержать!».

Барбара Збыславовна вернулась с кофе, и остановилась, как вкопанная.

— Что это? — спросила я, протягивая ей бумагу с пометками.

Ягушевская поставила чашки на стол и подошла ко мне, забрав папку, а потом хотела взять листок, но я проворно отдернула руку.

— Какая непростительная небрежность, Барбара Збыславовна! — сказала я звонко и зло, и не узнала своего голоса. — Здесь же написано: «с легкостью нарушает установленные правила» — вы должны были догадаться, что я всюду могу сунуть нос.

— Отдай, Василиса, — сказала Ягушевская.

Я скомкала и швырнула листок на пол, она подняла его, расправила и положила в папку. Вместе с фотографией. Зачем ей фотография завуча «приматов»?.. Но всё это было не так важно. Пусть они хранят что им угодно — и она, и ректор.

— Значит, все это было частью плана? — странно, но у меня не было слез. Только ярость, которая захватила, как огнем. — Индивидуальный план? Значит, вы не собирались помогать мне? Я думала… вы по доброте… А получается, даже эти проклятые тряпки вы покупали для меня по указке ректора? Нежные синие тона!.. А стипендия? Она и правда мне полагается?

— Стипендия полагается только ученикам класса «А», — сказала Ягушевская, убирая папку. — Но Кош Невмертич знал, что ты не возьмешь у меня денег, поэтому на тебя оформили индивидуальные выплаты из бюджета, по личному распоряжению ректора. Тебе не надо относиться к этому так бурно. Так обучаются многие студенты. Это всего лишь воспитательные методы.

— Всего лишь?! Я как… как подопытый кролик. Это жестоко…. так со мной… — я бросилась из кабинета, и Ягушевская не пыталась меня удержать.

Сначала я помчалась к ректору, но дверь в его кабинет была закрыта, и я напрасно стучала в нее кулаками и ногами.

Тогда я побежала к проходной, и попыталась выйти из института, но привратник, уже узнавший мою хитрость, меня не пропустил. Еще и пригрозил написать жалобу ректору.

Что ж, не через главный вход, так другим путем…

Я вышла во внутренний двор и полезла по решетке. Моя последняя покупка — расклешенная юбочка в бело-серую клетку — зацепилась за острый выступ и треснула, но мне было безразлично — пусть хоть на куски развалится. Я убежала бы и без юбки.

Поймав такси, я почти крикнула водителю:

— На Гоголевскую! Побыстрее, пожалуйста!

Таксист с опасливым любопытством посмотрел на меня в зеркало заднего вида, но ни о чем спрашивать не стал. Я смотрела в окно, считала кварталы и ненавидела все светофоры, возле которых нам приходилось останавливаться.

Индивидуальный план!..

Все просчитано!..

Мною управляли, как марионеткой. Когда он сказал мне собирать вещи и довел до слез, когда я убежала — Ягушевская встретила меня не случайно. По его приказу. Плевать Ягушевской на меня. А для него я — только «любопытный экземплярчик», игрушка, непонятный феномен, который интересен, пока непонятен. А когда будет известна природа моей силы — все, я буду не нужна…

На Гоголевской я сунула таксисту деньги, не считая, и бросилась через дворы, стуча каблуками по брусчатке.

Дом с прозрачной крышей… Крыльцо… Я толкнула дверь, но в этот раз она не поддавалась. Тогда я принялась дергать веревку звонка и дергала ее так, что веревка вырвалась «с мясом». Я отбросила ее в сторону, и тут мне открыли.

Кош Невмертич, в рубашке навыпус и в джинсах, стоял на пороге.

— Что, Краснова, — сказал ректор, окинув меня взглядом снизу вверх, — не смогли войти? Вот, воспользовался вашим советом, поставил электронный замок. А у вас вид амазонки — даже вместо юбки — набедренная повязка, — он кивнул на мою разорванную по боковому шву юбку. — Пришли меня убивать?

Я молчала, тяжело дыша.

— Давайте будем разумны, — Кош Невмертич взглянул на часы. — Время позднее, барышням вашего возраста неприлично приходить домой к мужчинам в такой час. Я вызову Трофима, он вас отвезет…

Не говоря ни слова, я пихнула его плечом, проходя в коридор.

— Ясно, решить дело разумно не получится, — понял ректор, закрывая двери.

Он скрестил на груди руки, ожидая, что я скажу, а меня трясло от злости и обиды. Хотел отправить меня с Трофимом!.. Хотел отделаться от меня!..

— Значит, держали меня под колпаком, — сказала я и не узнала своего голоса — сейчас он звучал хрипло, надтреснуто.

— Сдерживайте эмоции, Краснова, — посоветовал Кош Невмертич.

Судя по всему, удивлен он не был, и я догадалась, что Ягушевская уже рассказала ему обо всем.

— А вас только и заботят мои эмоции, — сказала я сквозь зубы. — Почему вас вообще интересуют мои семь процентов?!

— Спокойнее, спокойнее, — он говорил вполголоса, будто я была маленькой девочкой, которая требовала купить игрушку и вот-вот готова была упасть на пол и застучать ногами. — У вас особый дар, Краснова, но вы его упорно прятали. Но какого прорыва мы добились за этот год. Вы же сами видите, как вы изменились. И в лучшую сторону, я смею надеяться…

— Даже Анчуткин был вашим шпионом. А я-то гадала — откуда он знает мой адрес! — крикнула я.

— Тише, кричать не надо. Вы приняли все слишком близко к сердцу.

Я смотрела ему в глаза и не могла поверить, что именно этот человек защищал меня от джанары, закрывая собой. Что это он сидел на моей кровати и говорил, что никому не позволит меня разбить. Что он украл бы меня снова, и снова!..

— Вы забыли принцип нашего института, — говорил Кош Невмертич все так же вполголоса, — индивидуальный подход к каждому студенту, чтобы помочь раскрыть свои силы и истинную сущность. Все остальное — вторично. Подключите разум, Краснова, отключите эмоции. Взгляните на ситуацию здраво. Вы пришли учиться — мы вас учим. И успешно.

— Вы так говорите, будто единственное, что вас интересует — это воспитание студентов!

— Возможно, так оно и есть, — ответил он невозмутимо. — Я же не восемнадцатилетняя девица, для которой главное — любовь и танцы.

— А дело не в этом, — я наступала на него со сжатыми кулаками. — Я поверила, что что-то значу для вас, что вы заботитесь обо мне — особи низшего класса, потому что вы — добрый. Но я убедилась, что это не так! Потому что найти этот листок… ваш план… Это тоже — гениальные воспитательные методы? Чтобы снять с меня розовые очки? Чтобы я перестала верить людям?

Он покачал головой и на мгновение опустил ресницы, а потом взглянул на меня — холодно, спокойно.

— Нет, этого не должно было произойти, — сказал он. — И это доказывает, что я прав.

— В чем?! — заорала я, уже не сдерживаясь.

Он усмехнулся углом рта, и это окончательно меня добило.

Мы стояли рядом — на расстоянии вытянутой руки, но ректор вдруг зашипел и отшатнулся от меня. Рубашка на нем пылала — ярким оранжевым огнем, от манжета до плеча. Он сорвал ее — пуговицы посыпались градом, бросил рубашку на пол и затоптал пламя.

— Сдерживайте эмоции! — он потерял самообладание, а я увидела, что волосы у него на виске опалены.

Я испугалась до оторопи, и огонь, который лился с меня гибкими языками, мгновенно потух. Я с удивлением рассматривала свои руки, свою одежду — у меня не было ожогов, и одежда была целой, а ректор…

Когда мы дрались с Царёвым, Кош Невмертич разнял нас и похлопал меня по плечу… И тогда я была очень зла… Просто бесилась…

— Ой! — сказала я тоненьким голоском. — Так это из-за меня вы тогда обожгли руку… когда я дралась с Царёвым…

— Краснова, сдерживайте эмоции, — повторил он, гримасничая от боли. — Неужели вы не поняли, что когда испытываете сильные переживания — вы огнеопасны, а иногда и взрывоопасны?

— Надо вызвать скорую! — я принялась шарить по карманам, но вспомнила, что телефона у меня нет, и бросилась в кухню, чтобы взять трубку с холодильника.

— Прекратите панику, — приказал Кош Невмертич, входя в кухню следом за мной. — Еще пожарных давайте вызовем.

Он прищелкнул пальцами здоровой левой руки, и из шкафчика вылетела аптечка.

— Давайте помогу, — я хотела схватить аптечку, но Кош Невмертич поймал ее сам и указал мне на стул.

Я послушно села и переплела в волнении пальцы, наблюдая, как ректор сам смазывает мазью ожог, накладывает бинт.

— Мне очень жаль, — почти застонала я. — Простите…

Он затянул узел, помогая себе зубами, а потом подошел к холодильнику, достал бутылку воды и разлил по двум бокалам.

— Вам не за что просить прощения, — сказал он уже мягче, подавая мне один из бокалов. — Это я допускаю ошибку за ошибкой в вашем воспитании. Хотя уже давно должен был понять, что с вами нельзя так, как с остальными студентами. Вы — особенная, Краснова.

— Особенная? — прошептала я. — Чем?

Ректор сел на стул напротив меня и осушил бокал сразу до дна.

— Я сразу заподозрил неладное, — сказал он, поставив бокал на стол и задумчиво щелкнув по нему ногтем. — Вы подожгли машину, не подчинились моему колдовству. Вы с легкостью разрушали все колдовские преграды, зашли в хранилище яиц, вы поете и создаете прекрасный мир, который виден всем… Ну а после того, как даже Баюнов со своим заговором гипноза не оставил на вас ни следа, я понял, кто вы.

Он сидел передо мной — полуголый, с опаленными волосами, и улыбался, глядя на меня. Улыбался мечтательно — он видел что-то такое, чего не видели остальные, чего не понимала я.

— Я знаю, кто ты, — он протянул левую руку и легко коснулся моей щеки. — И это… чудесно. Ради этого можно вытерпеть все.

— Кто?! — спросила я, очарованно. Только что я ненавидела его, злилась, и вот уже душа трепещет, и кажется, что никого нет в этом мире, кроме меня и его. Сейчас он скажет, откроет тайну, и эта тайна свяжет нас самыми крепкими узами… И произойдет чудо… самое настоящее волшебство…

Но чуда не произошло. Ректор убрал руку, и стало холодно, словно вернулась зима.

— Ты должна понять это сама, — произнес он коротко. — Или не понять.

И всё. Никакого единения, никакой близости.

— Я вызвал Трофима, он отвезет вас, — продолжал ректор. — И больше не надо приезжать ко мне, Краснова. Поняли? Больше я не хочу вас здесь видеть.