Глава 34

Возле стенда с объявлениями институтских новостей толпились студенты со всех курсов и что-то увлеченно читали. Когда я подошла поближе, раздался взволнованный шепоток, и толпа исчезла почти волшебным образом.

Я подошла к стенду, уже предчувствуя, что новости будут вовсе не радужными, и сразу же увидела фотографию, прилепленную на стекло скотчем — я и ректор в его кухне, я лежу на полу, он сидит на мне, абсолютно голый, футболка на мне задрана до шеи, открывая грудь. Судя по ракурсу и белым полоскам сверху и снизу, было понятно, что фото сделали с улицы, сквозь щелку между планок жалюзи. Я сорвала фотографию и тут же порвала ее на мелкие клочки.

Под стеклом, сразу за фотографией, висел только один документ — решение попечительского совета «ИВА» об освобождении Коша Невмертича от должности ректора.

Как в дурном сне я читала короткие официальные фразы:

«За некомпетентность и непрофессионализм… в связи с многократными нарушениями, как-то: неспособность обеспечить безопасность учащихся — в связи с нападением ведьмы на студентов… возникновение пожаров из-за низкой профилактики магических нарушений… вопиющее нарушение педагогической этики — сожительство со студенткой (фамилия по понятным причинам не указывается)… нарушение правил обучения — занятия по индивидуальной программе с особью класса «Цэ» в то время как подобное обучение предусмотрено только для особей класса «А»… Освободить Коша Невмертича от должности с исключением из педагогического коллектива… Назначить временно исполняющим обязанности ректора… Барбару Збыславовну Ягушевскую…».

Чья-то рука легла мне на плечо, я обернулась и увидела Ягушевскую.

— Пойдемте, Краснова, — сказала она, — вам не стоит обращать на это внимания. Привыкайте, что по птице вашего полета всегда будут стрелять из пушки, а не из рогатки.

— Это… это… — я ткнула пальцем в решение попечительского совета, — это все неправда!

Краем глаза я заметила, как из-за угла высунулись любопытные студенты… Кажется, со второго курса…

— Тише, я знаю, — сказала Ягушевская, увлекая меня по коридору. — Поберегите эмоции, они вам еще понадобятся.

— Я скажу, что все не так, — говорила я ей по дороге, — я скажу, что это была обучающая программа…

Ягушевская открыла свой кабинет и почти насильно отправила меня внутрь, а потом плотно закрыла двери.

— Вы ничего не скажете, Василиса, — она резко повернулась ко мне, гневно сверкая глазами. — Тем более что от вас здесь ничего не зависит. Вчера состоялось заседание попечительского совета, и Кош Невмертич сказал, что вашей вины во всем происходящем нет. Было решено назначить вам снова интернатное обучение, чтобы оградить от пагубного влияния. Вы понимаете? Вас не отчислят за нарушения. За ваши нарушения, Краснова.

Я упрямо наклонила голову, и Барбара Збыславовна смягчилась:

— Ну что с вами? Для вас все закончилось хорошо. Еще вчера вы были так злы на нашего ректора, а сегодня переживаете, что его отстранили? Разве вы сами не были возмущены его методами воспитания?

— Вчера — была, — сказала я, поднимая на нее глаза. — Но несправедливостью я возмущена больше. А вы не возмущены?

— Волшебнику нельзя растрачивать эмоции слишком щедро, — сказала она. — Елена должна была вам об этом рассказать.

— А мне плевать на эмоции и на ваши законы, — сказала я. — Особенно когда я вижу, что виновата я, а наказали другого.

— Вы ничего не измените, Краснова, — возразила Барбара Збыславовна. — Он поступил так, как следовало. Он не хотел, чтобы вы пострадали.

Я застыла, как громом пораженная. Он не хотел, чтобы я пострадала. Не хотел, чтобы я пострадала…

— Он сделал это ради меня, — еле выговорила я.

— Нет, — отрезала Ягушевская. — В том, что случилось, была его вина. Преподаватель не должен выделять кого-то одного из студентов. Но не вздумайте совершить какую-нибудь безрассудную глупость. Вы должны вести себя примерно и усердно учиться. Чтобы поступок Коша Невмертича не был напрасным.

Выйдя из кабинета Ягушевской, я чуть не налетела на Анчуткина — он ждал меня под дверями, а я его не заметила, потому что шла, как во сне.

— Василиса, — позвал он робко, поправляя очки.

Я смотрела на него довольно долго, прежде чем узнала, а потом сказала укоризненно:

— И ты, Бориска?

Он опустил глаза и этим сразу себя выдал.

— Кош Невмертич велел, присматривать за тобой, — забормотал он. — Я бы к тебе никогда не подошел… Ты такая… — он с восторгом уставился на меня сквозь толстые стекла очков, — ты такая, Василиса…

— Ни слова больше, — велела я ему, — или получишь пинка. Не смотри, что я на каблуках.

— Ты не злишься? — спросил он с надеждой. — Это ведь хорошо, что он за тобой присматривал. Если бы не он, я бы не смог быстро сказать, что ты в лаборатории… когда был пожар… А так — позвонил, и он тебя спас.

Мы уже шли по коридору в крыло учебных аудиторий, но тут я остановилась:

— Позвонил?

— Он мне телефон дал, — смущенно признался Анчуткин, и достал из рукава сотовый телефон — крохотный, овальный, как тамагочи. — Сотовые нельзя проносить в «Иву», но бабушка мне специально потайной карман вшила. Вот тут, под мышкой… Когда меня проверяли, я руки поднимал — чтобы телефон не нашли.

— Он и твою бабушку сделал соучастницей, — горько сказала я. — Ладно, шпион. Пошли на ленты, если тебе не стыдно общаться с аморальной студенткой.

— Ты про фотки? — переполошился Анчуткин. — Ты что, Василиса! Я вообще этому не поверил! И никто из наших не верит! Царёв подрался с Муровляниным с четвертого курса, у него много этих фоток было! Царёв всё забрал и сжег!

— Ну просто герой, — восхитилась я. — Орден ему попроси за это. Но это бессмысленно. Чувствую, этих фоток сейчас будет гулять — немерено. Еще и в инете выставили, наверняка.

— А кто это сделал? — спросил он возмущенно.

Я не успела ответить, потому что мы завернули за угол и лицом к лицу столкнулись с Мариной Морелли.

Она была такой же, как при нашей последней встрече — красивая, яркая, и улыбалась алыми, как кровь, губами.

— Здравствуйте, Василиса! — сказала она так радостно, словно мы были подружки. — Уделите мне минутку-другую? Я ждала, что вы позвоните, но так и не дождалась.

— И не дождались бы, — ответила я, внимательно глядя на нее и ожидая любого подвоха.

— Какая вы категоричная! — она звонко рассмеялась и перебросила волосы на спину игривым жестом. — Вот поэтому я решила найти вас сама. Две минуты — это не так много. Наедине, — она посмотрела на Анчуткина.

Тот засопел, но не сделал ни шагу от меня.

— Иди, Боря, — сказала я, — догоню через пять минут.

Он ушел нехотя, оглядываясь на меня и Морелли, а мы отошли к фикусу, который торчал из кадки, как любопытное затаившееся животное.

— Вы же слышали новость? — спросила Морелли, достав из сумочки пачку женских сигарет — длинных и тонких, как японские палочки для еды. — Кош слетел с поста. Как неожиданно, верно?

Она закурила и выпустила изо рта облачко синеватого дыма. Запахло сладко и противно, и я отодвинулась, и помахала рукой перед лицом.

— Вам неприятно? Тогда я не буду, — Морелли загасила сигарету и бросила ее в фикус. — Итак, «Ива» потеряла ректора. Что вы скажете об этом?

— Скажу, что вы сделали все, чтобы это произошло, — ответила я сквозь зубы. — Это ведь вы сделали ту фотографию.

— Признаю, что это была я, — заявила она, ничуть не смутившись.

— Тогда он спас меня от ведьмы.

— Но вряд ли этому кто-то поверит, — она широко улыбнулась.

— Так вы пришли позлорадствовать? — не выдержала я. — Плевал он на «Иву»! Наоборот, только вздохнул с облегчением, когда от нас избавился!

Морелли прищурилась, как будто выбирала — куда лучше нанести удар. Но вряд ли она могла ударить меня больнее, чем когда пустила в ход фотографию из дома Коша Невмертича.

— Не лгите, Василиса, — сказала она тихо. — Мы с вами обе знаем, как Кошик дорожил этим институтом. Можно сказать, он был смыслом его жизни. Если помните, я обещала лишить его всего — и лишила института. А теперь хочу отобрать и вас.

— Меня?!

— Вас, — кивнула она. — Я приехала сюда только ради вас. Переходите в «ПриМу»? Я устрою все за день. Вы ведь горите желанием доказать, чего стоите. А я мечтаю научить вас всему, что знаю. У нас самые лучшие преподаватели — не старая Щука или унылая Барбара-Бася. Наши преподаватели молоды, энергичны, успешны. И вы станете такой же. А здесь они заставят вас бесконечно копаться в своей душе, медитировать под гусли и носить кокошник. Кокошник, подумать только! — она опять засмеялась. — Нельзя топтаться на месте, вам надо идти вперед.

— С вами, — сказала я.

— И только со мной, — она протянула мне руку. — Вы принимаете мою помощь?

— Вы разбросали наши с Кошем Невмертичем фотографии по всему институту, — я сделала вид, что не замечаю ее руки. — Это подло, между прочим.

— Это всего лишь правда, — возразила она. — И доказательство, что я умею побеждать. Подумайте об этом.

— Я уже подумала, — ответила я презрительно.

— Нет, вы не подумали, — сказала она мягко. — Сейчас за вас говорят обида и гнев. Но пройдет время, и вы поймете, что я была права. Я не стану требовать от вас сразу решительных действий. Просто… не выступайте за «Иву» на соревнованиях. Нет-нет, не надо так хмуриться! — она шутливо погрозила мне пальцем. — Это не будет трусостью с вашей стороны, наоборот. Так поступил бы любой разумный и взрослый человек — всего лишь остановиться на минутку, посмотреть, что произойдет. Чтобы потом сделать выбор по трезвому расчету и здравому размышлению, а не на подростковом максимализме. Вы ведь уже взрослая, Василиса? Вы все понимаете, да? Поэтому для вас это совсем не сложно — просто не выступайте.

— И просто позволить вам победить, не так ли?

— Мои ученики все равно победят, — улыбнулась она.

— Да что вы? — насмешливо сказала я.

— Вот увидите, — она достала из кармана визитку и засовывая в карман моей сумочки. — Позвоните мне, Василиса. Вы ведь и сами понимаете, что за мной — будущее. А Кош — пережиток прошлого. Рано или поздно его институт станет моим. Запомните это. Моим. И тогда я награжу тех, кто был на моей стороне, и накажу тех, кто выступал против меня.

— Я вступаю за «Иву», и на этом все, — отрезала я, разорвав ее визитку пополам. Обрывки картона я бросила в фикус, где дымилась еще тонкая сигарета.

— Ну и дурочка, — покачала головой Морелли. — Надеюсь, вы одумаетесь.

Две ленты я просидела мрачная, даже не слыша, что надиктовывает Облачар, а в перерыве меня ждало новое потрясение. К нам с Анчуткиным подошел Царёв, прокашлялся в кулак и сказал, пряча глаза:

— Краснова, ты извини, но мы с Андрюхой не сможем участвовать в соревнованиях.

— А что такое? — спросила я медленно. — Ноты забыли? Так Козлову ноты и не нужны, он ложками стучит.

— Прости, — Царёву было отчаянно стыдно, потому что он краснел, как помидор, — отец мне сказал, что это несерьезно и недопустимо сейчас, когда ректор… то есть Кош Невмертич…

— Соревнование с «приматами» уже через неделю, — сказала я жестко. — Мы не успеем подготовить новый номер.

— Прости, — он покачал головой, — но против отца я не пойду…

Он отошел, как побитая собака, а я даже не успела обозвать его предателем и трусом, как к нам подскочила Козлова.

— Представляешь! — начала она, утратив свою обычную деловитость и невозмутимость. — Косынзянова говорит, что у нее аллергия, и играть на соревновании она не сможет!

— Какая досада, — пробормотала я.

— Досада? Да это жуть, что такое! — Козлова расстроилась до слез. — Где я сейчас найду флейтистку? Может, твоя сестра согласится? Ах да, она на струнных… Может, заменить флейту на скрипку? Она сможет разучить партитуру за неделю?

Но я уже не слушала ее причитаний и повернулась к Анчуткину:

— Боря, — потребовала я, — дай-ка сюда телефон.

— Но здесь нельзя… — забормотал он, стреляя глазами по сторонам.

— Давай, давай, — я протянула руку. — Для дела надо.

Телефончик был таким крохотным, что я набирала номер карандашом.

Несколько гудков, и знакомый голос ответил: «Алло?».

— Бантик, — сказала я, — Это Вася.

— Василиса! — заорал Вадим в трубку. — Я тебе звоню-звоню! Ты меня извини, что в прошлый раз так получилось! Я дурак!.. Ты не представляешь…

— Представляю, Бантик, — прервала я его извинения. — Хочешь, чтобы я тебя простила? Звони нашим. Есть дело. К четырем жду вас у фонтана на Гороховской.

Вернув телефон перепуганному Анчуткину, я сказала Козловой:

— Будем менять номер. Назовем его «Озеро черных лебедей».