Глава 37

Черная птица ударилась с размаха в окно.

По стеклу пробежали трещинки, а птица уже ударилась второй раз, и третий!..

Стеклопакет рухнул на мой стол, и я испуганно прикрылась рукой, уронив соломенную куколку.

Черный ворон — крупный, с хищно загнутым клювом, влетел в комнату, сделал круг под потолком, опустился на пол и превратился в Коша Невмертича. Снаружи стучала Ленка и звала меня, но я смотрела на ректора, не в силах произнести ни слова. Он был в черном строгом костюме, в белоснежной рубашке и… красной бабочке. Из нагрудного кармана пиджака выглядывал краешек алого платочка.

Волосы на правом виске были аккуратно зачесаны, так что сразу не заметишь, что опалены, и ожог на шее уже побледнел, но я разглядела его над жестким воротничком рубашки.

— Опять в беде, и опять повесила нос, — сказал Кош Невмертич, поднял Морану, покрутил в руке, усмехнулся.

— Это не моя работа! — испуганно воскликнула я. — Это Морелли…

— Да, знаю, — он крепко растер куклу между ладоней и высыпал труху за окно. Ветер подхватил серое облачко и тут же развеял.

— Те пожары, — заговорила я сбивчиво, не отрывая взгляда от Коша Невмертича, — они тоже были при помощи этих кукол. И в лаборатории, и в моей комнате были солома и яичные скорлупки.

— Примитивный заговор на огонь, — согласился он. — И изготовлены здесь, в «Иве». Иначе их не пронесли бы мимо пропускного пункта.

— Это сделала Ягушевская, — сказала я быстро. — Она предательница!

— Предатель есть, но это не Барбара.

— Она заняла ваше место!

— Да, — признал он, — по моей протекции. Потому что я поставил попечительскому совету условие — я ухожу с поста без шума и обжалования, если только они ставят ректором Барбару.

— Значит…

— Барбара сообщила мне, что Морелли заходила к тебе в комнату и попросила поторопиться. Я успел вовремя. Не находишь?

Вовремя! Я пожирала его взглядом — таким он был красивым, мужественным, уверенным в себе. И он спешил ко мне…

— Вы прилетели, чтобы спасти меня? — спросила я детским голоском.

— Я прилетел, чтобы посмотреть на твое выступление. Вот, даже принарядился, — он с улыбкой поправил «бабочку».

— Красная… — невесело хмыкнула я.

— Как ты и заказывала в своих мечтах. Так что? Идем? Скоро твое выступление, — и он подал мне руку, но я не приняла ее.

— Выступления не будет, — сказала я с горечью. — Марина Морелли… она ото всех избавилась… И от Миланы, а у нее была запись музыки. И от танцоров… Выступать некому.

— Как так — некому? — серые глаза смотрели на меня, и в глубине их плясали задорные золотистые искорки. — А Василиса Прекрасная?

— Она еще меня и невезением заколдовала, — призналась я, чувствуя себя распоследней неудачницей. — Вы сможете снять заклятье?..

— Заговор неудачи? Нет, на это надо часа три, не меньше, — ответил Кош Невмертич.

— Ну вот…

— Только зачем тебе это? Ты забыла? — он сам взял меня за руку и заставил встать с кровати. — Тебе не страшны никакие заклятья кроме тех, что ты сама примешь. Заговор на тебя не подействует. Марина даже не представляет, как сглупила.

— Не подействует? Вы уверены? — спросила я с надеждой.

— Уверен, — он взял мое лицо в свои ладони, и взгляд его стал ласковым и мечтательным.

Голова у меня закружилось, и сердце сладко задрожало, а Кош Невмертич продолжал:

— Я уверен, я знаю это. Ты справишься со всем, ты разорвешь все колдовские путы. Ты сможешь все. Потому что ты…

Он замолчал, и я прошептала, не в силах ждать:

— Потому что я?… Кто — я?..

— Ты единственная Самое прекрасное существо на свете, — сказал он. — И тебе стоит лишь расправить крылья.

И тут он поцеловал меня — очень нежно, очень бережно, как будто я и в самом деле была огненная, и можно было обжечься. Губы его коснулись моих губ — твердые, горячие, и я подалась ему навстречу, привставая на цыпочки. Мне казалось, еще немного — и сердце мое лопнет от восторга, от переполнявшего счастья, от любви…

Я хотела и дальше оставаться в его объятиях, хотела продолжения поцелуя, но он мягко отстранил меня и повел глазами в сторону двери, за которой Ленка, чуть не плача, умоляла меня отозваться.

— Мы идем? — спросил Кош Невмертич, и я только и смогла, что кивнуть.

Своим поцелуем он словно поставил клеймо мне на губы, на сердце… Да что там! Даже душа загорелась от его поцелуя. Как зачарованная, я сделала шаг, потом другой, и позволила подвести себя к двери.

Кош Невмертич сильно повернул дверную ручку, и выломал ее из пазов. Дверь открылась, и я увидела испуганное лицо сестры. Она попятилась и забормотала:

— Что случилось, Вася? А почему вы здесь?… — она посмотрела на бывшего ректора.

— Я в числе приглашенных, — любезно ответил Кош Невмертич. — И с нетерпением жду выступления «Ивы». Василиса, посмотрите, вот и ваша группа поддержки… — от отступил и исчез прежде, чем я успела что-то сказать.

А ко мне уже подбегали «корешки» во главе с Анчуткиным. Сметанин тащил гусли, за ним бежали Колокольчикова и Зайцева с ложками и флейтами. Все — с решительными лицами, держа инструменты наперевес, как автоматы. Ленка вцепилась в меня, тормоша и спрашивая, что происходит.

— Вы-то откуда? — спросила я, рассмеявшись — боевые «корешки» и правда выглядели забавно.

— Мы с тобой, Василиса, — сказал Анчуткин, волнуясь. — Егор попробует на гуслях, а Света умеет немного на флейте… Мы тебя одну не бросим!

— Спасибо, — произнесла я с благодарностью, а в душе распускались самые настоящие яблоневые сады, и мне казалось, что в этот миг я могу взлететь и без крыльев. — Спасибо, ребята. Все хорошо, не беспокойтесь. Все будет хорошо.

— Василиса?.. — растерянно спросила Ленка, а «корешки» разинули рты. — Ты какая-то совсем другая… Ты как будто… светишься?..

— Нам надо на сцену, — напомнила я, и мы всей толпой побежали в концертный зал на втором этаже.

— Волосы! — запоздало переполошилась сестра. — Не сделала тебе прическу!

— И не надо, — я встряхнула волосами, перебрасывая их с одного плеча на другое. — Так даже лучше.

«Корешков» я отправила в зал, вместе с их гуслями, а мы с сестрой прошли через закулисный вход. Как раз заканчивался номер студентов «Примы» — они демонстрировали умение превращаться, и по сцене прогуливались львы и тигры, грозно подрыкивая на публику.

— Вы где бродите?! — набросилась на нас Козлова. — Я тут вся красная уже!

— Кое-какие непредвиденные обстоятельства, — сказала я.

— А где твоя группа?! — шепотом закричала Козлова. — Ой, мамочки! — она готова была расплакаться. — Никто не пришел?!

— Все под контролем, — успокоила я ее. — Иди и объявляй мой выход.

Козлова неуверенно потопталась и встала у самого занавеса, ожидая, когда «приматы» закончат выступление. Красная папка с золотым тиснением на корочке, которую она держала, заметно дрожала в ее руках. Один из тигров подошел к ней слишком близко и оскалил клыкастую пасть, но Козлова без обиняков шлепнула ему папкой по морде, и тигр обиженно замотал головой.

Мы с Ленкой стояли рядышком и выглядывали в щелку занавеса. Зал был полон, и на первых рядах сидели важные и незнакомые мне мужчины и женщины.

— Все члены попечительских советов здесь, — шепнула мне сестра, — и «Ивы», и «ПриМы, и даже городской совет пришел… И из комитета! Сколько их, ты погляди!.. — она в волнении сжала мою руку, и я успокаивающе погладила сестру по плечу.

Мне было наплевать на членов и комитетчиков, потому что в первом ряду сидел Кош Невмертич. Он сидел по правую руку от Ягушевской, а по левую сидела Морелли, и лицо у нее дергалось, будто от злости. Но вот она изобразила улыбку и что-то сказала Кошу Невмертичу, выглянув из-за Барбары Збыславовны. Он что-то лениво ответил и усмехнулся, а Морелли опять передернуло.

Ягушевская вдруг взглянула в нашу с Ленкой сторону и чуть заметно кивнула, как будто разглядела нас по ту сторону занавеса.

— Барбара Збыславовна нас заметила, — нервно хихикнула Ленка. — У нее точно: глаз — алмаз! Ты не боишься, Вася? Ты что задумала?

— Не боюсь, — ответила я чистую правду и вспомнила, как в меня вселилась джанара — тогда мне море было по колено. И сейчас я испытывала такое же чувство — как от «волшебного» напитка Неморино. Только теперь я знала, что причина — не напиток, и не ведьминское колдовство, причина — я, и только я.

— Эй, «дрова»! Струхнули? — поддел нас кто-то из «приматов», убегая со сцены.

Мы с Ленкой одновременно обернулись, и крупный рыжий парень, разглядев нас, замер, глупо приоткрыв рот.

— Красотки!.. — только и выдохнул он.

Я передразнила его, открыв рот и вытаращив глаза, а Ленка рассмеялась. Парень смутился и побрел за своими товарищами, оглядываясь на нас каждый шаг.

— Номер представляет Институт Волхования и Архимагии, — раздался четкий командирский голос Козловой. — Студентка первого курса, Краснова Василиса.

В зале раздался сдержанный ропот, но я не позволила себе смутиться.

Я вышла на сцену и взяла микрофон из рук Козловой, а потом подошла к самому краю. Так я была ближе к Кошу Невмертичу, и мне казалось, что я все еще ощущаю его поцелуй.

Зрители затихли, и я глубоко вздохнула, воображая оркестровую яму — как в театре, и музыкантов — со скрипками, виолончелями, трубами и гобоями… Огромный черный рояль… Дирижер взмахивает палочкой…

— Посмотрите! Оркестр! — раздался женский голос из первых рядов.

Да, перед сценой теперь располагался настоящий оркестр. Зрители вытягивали шеи, пытаясь получше рассмотреть иллюзорных музыкантов, а я смотрела на Коша Невмертича. Он улыбался, и я тоже улыбнулась ему.

Зазвучала музыка, и дирижер сделал мне знак приготовиться.

Я сразу узнала песню — я услышала ее, когда еще разгуливала в паре с джанарой. Итальянская песенка, немного наивная, немного грустная, но светлая… Песня была на итальянском языке, но я как-то сразу переиначила ее на русский и запела:

— Мне так мало лет…

Мне так мало лет…

Чтоб тебя любить…

Мне так мало лет.

И возле тебя

Не знаю — что говорить…

Ведь ты знаешь

Больше, чем я…

Музыка набрала силу, взлетела к высокому лепному потолку, и моя душа взлетела следом:

— Оставь же мне сказку!

И веру в любовь!

Позволь мне мечтать

В соловьиной ночи!

Придет этот день —

И я стану взрослей,

Я стану твоей,

Только ты

подожди!..[1]

Я смотрела на Коша Невмертича, но каким-то внутренним зрением видела, как на сцене вокруг меня появляются яблоневые деревья, зеленеет трава, и вместо декораций появляется ликующее голубое небо, в котором — от края земли до края — раскинулась радуга. Запахло сладко и нежно — это цвели яблони, и еще пахло свежестью — как после дождя, и в чашечках цветов и на траве дрожали капли воды…

— Это невероятно! — крикнул какой-то щуплый мужчина из второго ряда и вскочил, но его сразу усадили на место — чтобы не загораживал вид.

Музыка схлынула — как прибой, когда он отступает от берега, и я прижала руки к груди, стараясь унять трепещущее сердце:

— Подожди… Я буду твоей…

Но пока…

Мне ещё мало лет….

Ветер пробежался по ветвям яблонь, взметнул мои волосы, осыпал меня лепестками, подхватил их и метнул в зрительный зал. Люди ловили лепестки, вскрикивая от удивления, а я пела. Я пела только для него, и никогда мне не было так грустно, так сладко и светло на душе.

Ветка яблони рядом со мной качнулась, и на мою щеку упали несколько капель из цветочных чашечек… Я смахнула их, и Кош Невмертич повторил мой жест. Сначала я подумала, что он сделал это машинально, но потом разглядела слезы в его глазах…

Оркестр начал мощное крещендо,[2] и я запела в полный голос, потому что иначе могла умереть от переизбытка чувств:

— Придет этот день —

И я стану взрослей!..

Что-то в микрофоне щелкнуло, взорвались лампочки в люстре под потолком, и в зале стало темно. Лишь созданное мною солнце светило на сцене, где стояла я.

Зрители повскакивали со своих мест, кто-то из женщин испуганно взвизгнул. Микрофон не работал — это было ясно, как и ясно, чьи это проделки. Морелли сидела в первом ряду и даже не оглянулась, словно ничего не произошло — только подрагивала в усмешке уголком рта.

Я отбросила бесполезный микрофон и начала второе крещендо. Голос мой заполнил весь зал, и мне самой было странно, что я умею петь так громко. Паника улеглась, как по волшебству, и из полумрака на меня зачарованно смотрели десятки, сотни лиц…

А он, сидевший в первом ряду, тоже смотрел на меня. И глаза его блестели, как драгоценные камни.

Я раскинула руки, чувствуя, словно у меня разворачиваются крылья — огненные, сияющие ярче, чем солнце моего иллюзорного яблоневого мира. А потом заструились языки пламени, и я поняла, что это — не иллюзия.

Это и в самом деле были крылья… Огненные крылья… И я взлетела… По-настоящему…

— Жар-птица!!. — раздался истошный вопль с последних рядов.

Крылья сами подняли меня к потолку, и я сделала круг, наслаждаясь легкостью и свободой. Оказывается, это совсем не сложно — превращаться! И летать тоже совсем не сложно!..

Люди задирали головы, таращась на меня и показывая пальцами… вспышки фотоаппаратов и телефонов… аплодисменты… бледное лицо Марины Морелли — она смотрит на меня с ужасом и восторгом…

Я вернулась на сцену и совершенно незаметно для себя самой снова стала обыкновенной — с распущенными волосами, в балетной пачке…

Дирижер бешено размахивал палочкой, оркестр доигрывал последние такты песни…

Вспыхнул свет и… иллюзия исчезла.

Тишина.

Общий вздох.

И гром аплодисментов!..

Я засмеялась и поклонилась. А аплодисменты не стихали — они наплывали на сцену, окутывали меня, как волны, ласкали слух.

Кош Невмертич встал, аплодируя, и следом за ним встали сначала первые ряды, потом середина зала, последние ряды, галерка — словно по залу прокатилась волна, от меня до противоположной стены.

Поклонившись еще раз, я убежала за кулисы и попала прямо в объятия Ленки. Она едва не задушила меня — тискала и ревела в три ручья. Я впервые видела, чтобы моя сестра плакала, и перепугалась не на шутку. Но она только мотала головой и пыталась улыбнуться, показывая, что все в порядке.

— Слово предоставляется председателю попечительского городского совета, — услышали мы голос Козловой, которая, пожалуй, единственная не потеряла самообладания, — господину Царёву!

— Сейчас узнаем, — Ленка, всхлипывая, схватила меня за руку и замерла.

— Благодарю всех участников! — загремел на сцене густой бас. — Вы все были молодцы…

Я выглянула из-за занавеса, чтобы посмотреть на папашу Царёва. Огромный, седой, с тяжелым подбородком, голова высокомерно вскинута, брови сурово сдвинуты к переносью… Даже не верится, что такой важный господин мог хохотать, узнав, что я заставила Щукину вальсировать на потеху.

— …но победа единогласно и безоговорочно присуждается Институту Волхования и Архимагии, и ее представителю — Красновой Василисе! Аплодисменты! — и он сам первый захлопал мощными ручищами, а потом крикнул в зал: — Она и правда — Жар-птица?! Кош Невмертич?!

— Правда! — услышала я голос бывшего ректора, а потом его смех. — А вы мне не верили, уважаемый Алексей Михайлович.

— Господи, что сейчас начнется… — пробормотала Ленка.

Мы опять заглянули в щелочку занавеса и увидели, как Коша Невмертича окружили члены попечительского совета и комитетчики. Они лезли друг у друга по головам, поднимая повыше сотовые, чтобы заснять, чтобы записать, чтобы ничего не пропустить…

— Господин ректор, сделайте заявление, пожалуйста! — прогремел Царёв-старший. — Прошу вас на сцену!

— Поясните, пожалуйста… А правда, что… Неужели… Как вы считаете… — тут же полетели вопросы со всех сторон.

Кош Невмертич не торопясь пробился через толпу, поднялся на сцену и встал рядом с Царёвым. Они были почти одного роста, но Царёв сразу как-то сдал — сгорбился, заискивающе заглядывая в лицо Кошу Невмертичу, смущенно потирал ладони.

— Значит, заявление? — спросил Кош Невмертич весело.

Его поддержали дружными аплодисментами, а потом стало тихо — все слушали, затаив дыхание.

— Во-первых, должен со всей уверенностью заявить, что студентка «Ивы» Краснова Василиса — и в самом деле Жар-птица. Она — уникум. Особь класса «Эс» — супер. Во-вторых, — Кош Невмертич обвел притихших зрителей насмешливым взглядом, — господин Царёв ошибся. Я не ректор. Меня уволили за то, что я уделял таланту Красновой слишком много внимания, по мнению попечительского совета.

Люди взволнованно и возмущенно зашумели, и Царёв тут же примирительно вскинул широкие, как лопаты, ладони:

— Произошла ошибка! — загудел он. — Сегодня же решением попечительского совета господин Невмертич будет восстановлен в должности!

Пришлось переждать минуты две, пока шли шумные обсуждения этой новости. Потом ректор снова заговорил:

— Василиса Краснова обладатель редчайшего таланта. Надеюсь, всем известно, что талант класса «Эс» не передается по наследству. У нас особь с подобными способностями называют Жар-птицей, но ее настоящее имя — Огненный Соловей. Это мечта, это олицетворение свободы. Никто не может ее поймать и поработить, она летит, куда захочет, — его слушали напряженно, ловя каждое слово, — это сила солнца, сила ветра, то — о чем мечтают, но что недостижимо. Ее нельзя поймать, нельзя посадить в клетку — она разрушает все заклятья и улетит навсегда. Но если запереть ее, применить грубую силу — дар может исчезнуть, особь может погибнуть. Поэтому с этой студенткой нам хватало беспокойства.

— Вы о пожарах в вашем институте? — живо встрял остроносый щуплый мужчина — тот самый, что первым крикнул о невероятности моего номера.

— Именно, — подтвердил Кош Невмертич. — Пока Краснова научится полностью контролировать свой дар, боюсь, «Ива» разорится на огнетушителях.

Ответом ему был дружный смех — шутка понравилась.

— Но это стоит того, — продолжал Кош Невмертич. — Ведь Жар-птица приносит счастье и богатство. И теперь это уникальное существо обучается в нашем институте. Выводы делайте сами.

Мне было трудно оторвать взгляд от него, но я все-таки посмотрела в зал. Марина Морелли стояла среди толпы — бледная, стиснув зубы. Она резко развернулась и почти побежала к выходу, расталкивая всех локтями. На нее не обратили внимания — разве что кто-то заворчал по поводу отсутствия манер.

Все теснились к сцене, жадно слушая ректора.

— Как вы смогли распознать эту сущность — и развить ее до таких масштабов?! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Наша встреча произошла при весьма романтических обстоятельствах, — сказал Кош Невмертич, усмехаясь, — сначала барышня Краснова нечаянно сожгла мою машину…

Снова дружный смех был ему ответом, но щуплый мужчина не унимался:

— «Романтические обстоятельства» сложились и дальше? Вы были отстранены с поста ректора именно из-за слухов, что…

— Меня отстранили из-за того, — с улыбкой перебил его ректор, — что я уделял слишком много воспитательского внимания особи класса «Цэ». На заседании попечительского совета я попробовал объяснить членам совета явные особенности Красновой, но моих слов оказалось недостаточно. Краснову хотели отчислить, и мне стоило огромных трудов уговорить попечителей оставить ее в «Иве». Надеюсь, теперь Жар-птице уделят столько внимания, сколько она заслуживает на самом деле.

Он был в центре всеобщего восхищения, шутил, но не бросил ни взгляда, ни полвзгляда в мою сторону.

— В чем особенности вашего метода воспитания? — поинтересовалась какая-то блондинистая дама, которая чуть ли не лезла на сцену, чтобы подобраться поближе к ректору.

— Метода воспитания «Ивы», — любезно поправил ее Кош Невмертич. — Мы практикуем индивидуальные планы относительно каждого студента. Постепенное культивирование в учащемся чувства собственного достоинства, уверенности в своих силах. В нужное время — добавить эмоциональных всплесков, устроить испытания характера. Это — преимущества нашего метода, когда каждый студент должен познать себя, чтобы освободить силу. «Прикладная Магия» хватает по вершкам, — сказал он иронично. — Мы копаем глубже, до самых корней. Ведь именно в корнях — источник силы. Результат моих исследований вы видели сегодня на этой сцене.

— Господин Царёв предложил вам вернуться на пост ректора, вы согласитесь? — задали новый вопрос. — Вы не обижены на членов попечительского совета из-за их недальновидности? Ведь они усомнились в вашей компетентности.

— Никаких обид, — решительно возразил Кош Невмертич. — «Ива» — дело моей жизни. Если помните, институт был открыт по моему проекту, и я с радостью вернусь на свой прежний пост, и приложу все усилия, чтобы развивать талант Красновой дальше, и изыскивать новых одаренных особей, помогать им раскрыться…

— Пойдем, — шепнула Ленка, обнимая меня за плечи, — пока они не накинулись на тебя. Ты теперь — мировая диковинка.

Мы уходили закулисным ходом, и я все слышала голос ректора — он рассказывал о планах развития института, о новейших приемах образования и совершенно позабыл обо мне.

[1] На написание этого эпизода автора вдохновило выступление итальянской певицы Джильолы Чинкветти на конкурсе «Евровидение 1964». Произвольный перевод песни — в изложении автора.

[2] Музыкальный термин, обозначающий постепенное увеличение силы звука