Глава 38

— Вася была великолепна, — говорила Ленка, когда мы сидели в бабулиной квартире за столом — я, сестра, бабуля, родители. — Выступила лучше всех, даже наш главный спонсор институтский это признал.

— Васечка уже летает?! — восхитилась бабуля, подкладывая мне на тарелку еще один кусочек фаршированной куриной ножки по фирменному рецепту. — Господи, знал бы дедушка! Он бы так гордился! Он тоже так любил летать… Даже всегда говорил не «пошел», а «полетел». Правда, Ванечка?

— Да, так и говорил, — пробормотал папа, снимая очки и протирая стекла.

— Кто бы мог подумать… — покачала головой мама.

Родители смотрели на меня, как на самое настоящее чудо. Если верить всем, я и была чудом. Но все дело в том, я чувствовала себя совсем не чудесно. И бабушкин праздничный обед, который в прежние времена я сметала в десять минут, уже остывал, а я только вяло ковыряла вилкой.

Звонок в дверь заставил нас всех встрепенуться.

— Мам, ты кого-то ждешь? — спросил папа.

— Нет, — удивленно ответила бабуля и пошла открывать.

— Мы с дедушкой, значит, летчики, — уныло протянула я, когда бабушка ушла.

— Бабушка не знает, — выразительно посмотрела на меня Ленка. — А ты почему такая грустная?!

— А что веселиться… — я начала и замолчала, потому что в столовую вернулась сияющая, как солнце, бабуля, а следом за ней вошел… Кош Невмертич.

Мы все вскочили, как будто были студентами «Ивы» — даже папа с мамой.

— А мы празднуем Василисино выступление, — радостно объявила бабушка, жестом приказывая папе пододвинуть к столу дедушкиной кресло. — Елена рассказала, что Василиса делает огромные успехи… Присаживайтесь, прошу вас… А у меня как раз пирог, который так вам понравился! Я не отпущу вас, пока не съедите хотя бы маленький кусочек!

— Не надо беспокойства, София Дмитриевна, — сказал ректор очень любезно, — я всего на минуту. Василиса убежала из института так стремительно, что мы не успели вручить ей похвальный лист за отличное окончание первого года учебы. Я, кажется, оставил его в прихожей… — он мягко посмотрел на бабушку, и та с готовностью умчалась, хотя еще полчаса назад жаловалась на варикоз и подагру вместе взятые.

— Это все так неожиданно… — сказала мама, вцепившись в спинку стула, за который встала, когда появился ректор «Ивы».

— И так удивительно, — сказал Кош Невмертич и улыбнулся. — Жар-птица умеет скрываться. Она провела нас всех.

Я смотрела на него, и сердце у меня колотилось, как самая настоящая птица, которой было тесно в клетке.

— Васечка, какая красота! — вернулась бабушка, разглядывая золотистый похвальный лист в рамочке. — Как же я рада! — она протянула его Кошу Невмертичу. — Вручайте, я Вас сфотографирую, — и она начала возиться с телефоном. — Сейчас, только найду, где тут фотоаппарат…

— Бабуль, я сфотографирую, — Ленка взяла у нее телефон.

— Подойдите, Василиса, — позвал ректор. — Встанем здесь — тут достаточно света от окна.

Я подошла на негнущихся ногах.

Он поцеловал меня. По-настоящему. И сказал, что я — единственная. А теперь улыбается, как ни в чем не бывало. Я протянула руку за похвальным листом, но Кош Невмертич обнял меня за плечо, разворачивая лицом к Ленке. Снова знакомый аромат парфюма — горьковатого и свежего, снова так близко и… так далеко.

— Готово! — Ленка сделала фото, и ректор торжественно вручил мне похвальный лист, пожав руку.

— Вася, ну что же ты даже не улыбнулась, — сестра показала фотографию бабушке и родителям.

— Наверное, Василиса просто немного устала, — сказал Кош Невмертич. — И немного испугана свалившейся на нее славой. Верно?

Я подняла на него глаза, но промолчала.

— Это — только первая ступень, — произнес ректор. — Вам нельзя останавливаться на достигнутом, барышня Краснова. Надо проявить больше усердия, внимания и послушания. И смелости, разумеется.

— Яблочный пирог! — переполошилась бабушка и убежала в кухню.

— А почему я была особью класса «Цэ»? — выпалила я, когда бабуля исчезла.

— Потому что Жар-птица заблокировала все датчики, чтобы ее не распознали, — объяснил Кош Невмертич. — Это впервые, когда наша «печь» так ошиблась.

— А предатель? — задала я новый вопрос. — Вы нашли его?

— Предатель?.. — забеспокоился папа. — Какой предатель?

— Всему свое время, — ректор произнес это таким тоном, — что папа сразу прекратил расспросы. — Внутренние дела института находятся в моем ведении. И я буду решать их так, как посчитаю нужным.

— Ага, — пробормотала я почти с отвращением. — А Морелли?

— Марина Морелли?.. — опять забеспокоился папа. — При чем тут она?

— Ни при чем, — ответил Кош Невмертич беззаботно. — А теперь простите, но мне надо идти.

— Как так?! — воскликнула бабушка, возникая на пороге с блюдом, на котором лежал прекрасный Цветаевский яблочный пирог. — Вы даже не присели за стол!

— Прошу простить великодушно, Софья Дмитриевна, — извинился ректор. — Но я и правда не могу задержаться. Важные дела. Провожать меня не надо. Всего доброго, — он коротко, по-старомодному поклонился и вышел.

Стукнула дверь в прихожей, а мы все стояли, не осмеливаясь присесть.

Я опомнилась первой и бросилась следом за ректором.

— Вася! Куда ты! — мама так быстро оказалась у дверей, что налетела на нее.

— Хочу кое-что спросить…

— Тебе незачем беспокоить Коша Невмертича, — строго сказал папа.

Я готова была спорить, но тут бабушка со стуком поставила блюдо с пирогом на стол и громко произнесла, погрозив папе пальцем:

— А ну, пропустили девочку! Она вам что — кукла что ли? Она — свободный человек. И она имеет право на любой поступок. Даже на ошибку.

Отец растерялся еще больше, чем когда пришел ректор. Он снял очки, и я увидела, какое у него беспомощное, почти несчастное лицо. Он обернулся к Ленке и пробормотал:

— Елена, скажи ей…

Все мы посмотрели на Ленку, как будто это она была главой нашей семьи. Сестра вздохнула и произнесла:

— Папа, мама, пусть она идет. Жар-птицу нельзя удерживать, вы же знаете.

— Правильно, — подхватила бабушка. — Наша Васечка именно такая! Как Жар-птица, да. Пусть летит, куда ей надо.

Мама отступила в сторону, и я пулей вылетела в коридор, оттуда в прихожую, торопливо обулась и выскочила в подъезд.

Я спустилась по лестнице, пока ректор ехал в лифте, и догнала Коша Невмертича возле серого «Лексуса», припаркованного возле нашего подъезда.

Удивительное дело, но впервые на лавочке не сидели старушки — любительницы подслушать всё, увидеть всех и обсудить всякого, хотя погода была сказочной.6dfffc

— Кош Невмертич!.. — я никак не могла отдышаться. Не потому что быстро бежала, а потому что дыхание перехватывало от волнения. — Еще немного… Ответьте… Все то, что было… Это только часть вашей программы в отношении меня? А как же ваши слова, что я — единственная? Как же… ваш поцелуй?.. Это тоже — план по воспитанию?

Он отвел глаза, и сердце у меня болезненно оборвалось.

— Ответьте!.. — еле выговорила я.

Он некоторое время молчал, а потом сказал:

— Василиса, мне очень нелегко говорить с вами.

— Скажите! — требовала я. — Скажите! Это важно!

— Для кого? — спросил он необыкновенно мягко.

— Для меня.

Он усмехнулся и задумчиво потер подбородок.

— Я — всего лишь часть вашей обучающей программы? — прошептала я, чувствуя, как слезы подступают к горлу.

— Нет, — сказал он быстро и твердо, и посмотрел мне прямо в глаза. — И вы прекрасно это знаете.

Сердце мое сделало стрекосат, а потом провалилось куда-то в пятки.

— Всего доброго, — попрощался Кош Невмертич и взялся за ручку автомобиля, но я бросилась вперед, прижав дверцу ладонями, не давая ректору сесть в салон.

— Еще кое-что… — я облизнула пересохшие губы, а ректор смотрел в упор, не делая попытки остановить меня или открыть машину, и это придало мне надежды и вдохновения. — Я хочу сказать… Вы видели, какой я была в самом начале. Только я на самом деле не такая. Это из-за джанары я так на вас лезла… На самом деле… Я хочу сказать, что я… Я ни с кем никогда не встречалась, Кош Невмертич! — выпалила я, наконец. — Да, мне еще мало лет, но вы… про вас говорят, что вы — бессмертный. Значит, вы можете подождать меня?..

В серых глазах плясали золотые искорки, и я снова видела в этих глазах вселенную — тысячи звезд и два обжигающих солнца.

— Вы… подождете меня? — повторила я. — Потому что я согласна ждать вас хоть десять лет, хоть сто…

Кош Невмертич взял меня за руку, но не пожал, а поцеловал — кончики пальцев, очень нежно. Меня словно ударило электрическим током, а потом стало жарко, и легко, и радостно.

— Поживем — увидим, барышня Краснова, — сказал он. — Отдыхайте летом побольше. Жар-птице нужны простор и воля. Счастливых каникул.

Он чуть потеснил меня, чтобы открыть дверцу автомобиля, и я послушно отступила. Ректор кивнул мне на прощание, сел в салон, заревел мотор, и «Лексус» рванул с места так, что камешки полетели из-под колес.

Я смотрела ему вслед, пока он не выехал со двора, а потом пошла к подъезду.

Поживем — увидим.

Это уже надежда, не так ли?..