Глава 47

Почему-то Саша представляла себе смерть немного по-другому. Она ждала встречи с ангелом или демоном, ждала возможности выбрать, аудиенции с самим Богом. А получилось все не так. Очень долго она просто сидела на лугу. Конечно, красивом, но вполне земном лугу. Вокруг на несколько километров не видно никого, только море полевых цветов, а единственные доносящиеся звуки – жужжание пчел, птичьи трели. И так спокойно на душе, так же, как и вокруг. Это больше похоже на рай, чем на ад, а значит, все же хорошего было в ее жизни больше. Жаль только… Саша невольно потянулась к животу, накрывая его там, где должен был бы расти ее ребенок. Не так – их ребенок… Ярослав…

Рай предполагает счастье, но ей почему-то нестерпимо захотелось обратно на землю.

* * *

Саша открыла глаза, не совсем понимая, где она находится. В окно светит солнце, на столе цветы, полевые, как на ее лугу, где-то над ухом пищит медицинский аппарат, только этот писк даже отдаленно не напоминали пение птиц…

– Сашенька, – кто-то подлетел к ней, склонился, прижался всем телом, в объятьях было тепло, мягко, приятно, но сил ответить не было, ни пошевелить пальцем, ни тем более поднять руки. Она так и лежала, смотря в потолок, пока ее наконец не отпустили. – Сашенька, малышка, как же я волновалась!

– Глаша? – голос звучал хрипло, как будто она его сорвала, а слово отдало болью в горле.

– Как ты меня напугала, девочка моя, как напугала! – не желая тратить время на беседы, Глафира снова склонилась к девушке, обнимая, сильно, может, даже слишком сильно, но противиться Саша не могла.

– Где мы? – снова обводя взглядом помещение, Саша так и не смогла вспомнить, как тут оказалась. За окном день, может даже утро, а последнее, что осталось в памяти – визит к врачу, неужели свалилась в обморок прямо там?

– В больнице, малышка, но ты, главное, не волнуйся, нельзя волноваться. Все хорошо, уже все хорошо, господи, как же я рада! – женщина снова оторвалась от нее не секунду, заглянула в лицо, а потом прижалась всем телом.

– Я не помню… – чтобы подняться в кровати, Саше пришлось приложить все свои усилия, в руках, казалось, сил нет совершенно, лишь с помощью Глафиры получилось сесть.

– Это нормально, врач сказал, что это нормальная реакция организма, – Глаша подоткнула одеяло со всех сторон, бросая на девушку полные нежности взгляды.

Боже, как все они боялись… Как волновались… Три долгих дня она не приходила в себя, три долгих дня Ярослав просидел рядом с кроватью, отказываясь от еды, сна и движения. Три дня они жили лишь мыслями о том, что будет, когда их малышка проснется, и вот, наконец-то, это случилось, и, слава богу, что память пока не вернулась.

– А почему вы тут? Или мы… Мы в Киеве? – мозг пока работал очень медленно, чтобы сформулировать вопрос, приходилось продираться через огромное сопротивление организма, но Саша чувствовала – сил у нее не так-то много, еще несколько минут, и она просто отключится, а знать хоть что-то она хотела уже сейчас.

– В Киеве, не волнуйся, мы в Киеве. И с тобой все хорошо, это главное.

Последнее усилие, и глаза снова закроются, но усилие, которое она должна приложить в любом случае.

– А ребенок? Что с ребенком? – боязнь того, что с ним что-то случилось, была куда большей, чем страх разоблачения. Ей просто надо знать, что все хорошо.

– Я позову доктора, солнышко, подожди, сейчас, – схватить за руку Глафиру Саша не смогла, не хватило ни сил, ни проворности, а в очередной, уже суетной, сон она провалилась, так и не получив ответ на единственный действительно важный вопрос.

* * *

– Слава, она проснулась! – Глафира вылетела в коридор как раз, когда Самарский возвращался в палату, держа в руках стакан с кофе.

Три дня без сна, отдыха, еды. Три дня, ставшие худшими и одновременно подарившие самое большое в жизни облегчение – она жива, они успели. Яр до сих пор не верил, что они тогда успели.

– Проснулась? – отбросив кофе в урну, он метнулся в палату, но в отличие от Глафиры, ему повезло куда меньше – Саша уже снова закрыла глаза.

Страх, волнение, счастье и грусть так и застыли на его лице, когда он остановился на пороге палаты. Он ждал этого момента, ждал, когда она проснется, и одновременно боялся его до ужаса. Ведь они не смогут сделать вид, что ничего не произошло. К сожалению, не смогут.

– Я скажу врачу, – Глафира сжала его плечо, отступила, – все будет хорошо, мой мальчик, верь мне.

Яр не развернулся, не поблагодарил, хотя хотел, он мог сейчас смотреть лишь на то, как капельница по миллиграмму возвращает жизнь в самого родного в мире человека. Ступив в палату, он прошел к креслу у кровати, бесшумно опустился в него. Рука девушки сползла с простыни, безвольно повиснув. Такие холодные пальцы… Яру часто казалось, что стоит сжать их чуть сильней, и косточки хрустнут, под натиском. Дни напролет он безрезультатно пытался отогреть их в своих руках, но не помогало ничего. Если он не может вернуть ей тепло тела, то как вернет тепло душе? Мужчина поднес руку Саши к губам, оставляя на ней тысячный уже поцелуй. Как он хотел бы, чтоб тот день она так и не вспомнила…

Ссора с Димой, сообщение о ее беременности, попытка дозвониться и невозможность это сделать, звонок Снежи – все смешалось в один огромный клубок, который он до сих пор не мог осознать.

Как так случилось, что он не замечал странностей Димы? Как так случилось, что он перестал понимать его настолько, что пропустил момент, когда стало уже слишком поздно? Каждый раз, когда Ярослав вспоминал о когда-то друге, кулаки невольно сжимались. Он пока его еще не нашел. Пока, но вот когда найдет… Проблема не в предательстве, предательство он бы отпустил ему. А вот то, что она чуть не погибла – нет. Никогда.

Они искали Сашу долгих три часа. Три часа, каждая минута из которых могла стать фатальной. Три часа, за которые, он успел помолиться всем существующим в мире богам. И если бы он не был таким дураком, они нашли бы ее раньше… Скрипичный ключ. Подаренный еще там, во Франции. Он, правда, купил его не специально, правда, просто увидел и понял, что он должен принадлежать ей, но даже не подозревал, какую службу когда-то сыграет украшение. В него встроили жучок, перед походом в театр, это стало еще одной мерой предосторожности, единственной, действительно сработавшей. Он ведь не просил носить его постоянно, но она носила. Носила во Франции, и здесь тоже. Его осенило неожиданно, тогда, когда отчаянье нахлынуло очередной волной, на втором часу схождения с ума.

И они смогли найти с пола до потолка увешанный фотографиями подвал. Смогли найти раньше, чем Шутов успел с ней что-то сделать. Но Яр понял это лишь тут, в больнице, а влетев в мавзолей Анастасии Титовой, он увидел, как Саша оседает на пол, с белым лицом и совершенно синими губами, уже тогда руки у нее были холодные, как льдинки. Были тогда, и оставались до сих пор. Долгих три дня он ждал, когда она откроет глаза, и был готов ждать еще столько же, сколько угодно, столько, сколько будет нужно ей.

– Вернись ко мне, солнце. Прошу тебя, – он склонился к бледно-розовым теперь губам, нежно касаясь. Когда-то его спящая красавица проснулась от поцелуя, и не важно, что была не слишком счастлива, встрече с ним, главное – проснулась. Он верил, скоро это повторится. – Я люблю тебя.

Она не могла слышать, во всяком случае, Ярославу почему-то так казалось, но холодная ладошка сжала его руку чуть сильней, а потом снова расслабилась.

* * *

Во второй раз, Саша проснулась уже ночью. Проснулась от жуткой жажды, а еще от чувства, что воздух закачивают в нее насильно. Высвободив руку, она потянулась к носу, стягивая с лица прозрачные трубки. Дышать стало немного сложней, но куда привычней. Потратив несколько минут, она снова смогла сесть, привыкла к темноте.

В кресле, рядом с кроватью, снова сидел человек, на этот раз уже не Глафира, и именно из его ладони она высвободилась не так давно. Ярослав спал. Вытянув ноги, склонив голову к плечу, он спал, даже не подозревая, что она наконец-то снова с ним.

Очень долго Саша сидела, просто вглядываясь в его лицо, она искала подсказку в нем, но, к сожалению, он помочь ей вспомнить, что произошло, не смог бы. Не стал бы, а это было нужно. Тяжело вздохнув, Саша подобрала под себя ноги, снова закрывая глаза. На этот раз, она не собиралась спать. Ей нужно было вспоминать, что случилось утром и позже.

«Да, – монитор развернули так, что Саша сама смогла увидеть нечеткое изображение на нем. – Вот ручки, – доктор указал в еле заметные белые полосы, – Вот ножки, – взгляд натолкнулся на еще менее различимые абрисы, – Всего по две…»

Сдержать вздох, Саша не смогла.

«– Так говорит Саша.

– А как говорит Александра Константиновна?

– А Александра Константиновна предпочитает говорить сама с собой.»

«– Как тебя зовут? Ладно, не так, как ты хочешь, чтоб тебя звали? Дай знать заранее пожалуйста, иначе, я ведь не знаю, может ты терпеть не можешь имя Тимофей, а придется с ним жить…»

Это она помнила, это все она прекрасно помнила, а вот что было дальше… Проблемы возникали именно тут. Прищурившись, Саша попыталась заставить мозг работать так, как сейчас нужно ей.

«Как любая сучка, ты почувствовала, что можешь чуть поруководить им. А что? Будь я сукой, поступил бы так же. Только подумать – богатый, успешный, мелькает перед глазами каждый день, да любовник хороший, да? Уверен – да. Ты разнообразила себе каникулы, об одном только не подумала…»

Дима… Дима, машина, скорость, дорога, укол, а дальше…

«Как думаешь, можно влюбиться в промокшую до нитки, дрожащую от холода девушку, с синими губами с висящими сосульками волосами… Он забрал у меня то единственное, что я хотел, а в отместку подарил автомобиль…»

«Ей казалось, что так правильно, что это и есть любовь. Что стирать следы помады с воротника мужа – это нормально, что слушать о том, как от нее воняет детским говном – это нормально, что обращение – шлюха, это тоже нормально. Он же устал… Этот ублюдок устал…»

«Она была так счастлива… Она любила тогда весь мир. Даже его любила за то, что позволил встретиться с тобой. Нас подрезали на мосту. Настя даже не успела толком понять, что происходит. Их было шестеро… Они убили ее на моих глазах … Я видел, как она продолжает улыбаться, а кровь сочится по шее… а он смотрел… Этот урод стоял в нескольких метрах и смотрел… смотрел, как Настя медленно истекает кровью, осознавая, что самый ее большой страх осуществился – она не смогла спасти одного своего ребенка, даже пожертвовав другим…»

– Нет, – получился полушепот, полувсхип. Она сама не заметила, как закусила кожу на запястье, раскачиваясь в такт с воспоминаниями. – Нет, нет, нет… – снова картинка стояла перед глазами так ясно. Снова она оказалась в том подвале, снова отовсюду на нее смотрели глаза Насти Титовой, снова тело и душу рвало на части от всего услышанного. Зачем она хотела вспоминать? Чтобы услышать и увидеть все это?!

– Тише, – разбуженный тихими всхлипами, Яр метнулся к кровати, обнимая трясущееся тело. – Тише, солнце, все хорошо, ты в безопасности.

Он так ждал, когда же она проснется. Ждал и боялся, что все произойдет именно так. Что проснуться для нее, значит окунуться с головой в пережитое. И как бы Ярослав не хотел от этого защитить, это уже не в его силах.

– Все уже хорошо, ты в безопасности, все хорошо. Слышишь? – она не ответила. Даже не почувствовала толком, что что-то изменилось. Она была там. Телом и душой была в подвале, снова и снова переживая все то, что произошло.

– Он убил ее, – по щекам опять покатились слезы. – Он сам убил ее. За то… За то, что она посмела жить дальше… Она была беременна, Ярослав, она была беременна!

Сашу совершенно не заботило, что он может ее не понять, ведь говорила она скорей не ему, ей казалось, что вслух, это будет звучать слишком абсурдно, чтобы даже она сама смогла поверить, но нет. Так оно и было. С каждым сказанным словом она все ясней понимала – так оно и было.

– Когда он ее убил, она ждала ребенка! Она ждала ребенка от другого, Ярослав!

– Тише, солнце, тише, – какое отчаянье сейчас плескалось в ее глазах. Самарский видел – Саша пытается противостоять собственным словам, произнося каждую новую фразу, сама удивляется, а потом опускается все глубже в трясину этого отчаянья.

– Я ненавидела ее всю жизнь… – не пытаясь вырваться, Саша закрыла лицо руками, заглушая собственный отчаянный шепот. – Я ненавидела ее всю жизнь за то, что она меня бросила… Я ненавидела ее всю жизнь!

– Ты не знала.

– А они ехали тогда ко мне, он убил их, когда она ехала ко мне! Боже… – лучше б она не выбралась из того подвала. Лучше б навсегда осталась там. Лучше б законно попала в ад. Там было бы легче, там боль была бы физической, потому что с тем, что чувствует сейчас, жить она не сможет все равно.

– Ты не знала, Саша, ты ничего не знала, – больше, он не услышал от нее в ту ночь почти ни слова. Она замкнулась. Замкнулась глубже, чем делала это хоть когда-то. Отгородилась от него и от всего мира в своем отчаянье, в мире собственного горя и стыда.

И именно этого он когда-то так боялся, этому так сопротивлялся. Она не готова. Нельзя быть готовой узнать, что человек, которого любила всю жизнь оказался убийцей. Нельзя быть готовой к тому, что он лишил жизни женщину, которой клялся у алтаря в вечной любви. Нельзя найти оправдание себе за то, что презирала всю жизнь мать, считая, что она тебя бросила. Нет смысла просить прощение у нее сейчас, нет смысла плакать на могиле теперь, когда столько лет заставляла себя ее ненавидеть. Нельзя просить прощения за то, что оплакивала его – убийцу матери.

Яр помнил, как когда-то побывал на том мосту. Помнил, как гадко стало на душе у него, а теперь эта тонна грязи вылилась в ее открытую душу. И пусть его «Ты не знала», сейчас не могло бы облегчить ее страдания, но разве было хоть что-то, что смогло бы?

* * *

Ночь отчаянья рано или поздно должна была закончиться. Плакать вечно – невозможно, хоть и жутко хочется. Утро Саша встретила в палате одна. Она сама попросила Ярослава уйти. Не могла находиться в одной комнате с ним. Не могла смотреть на него. Не могла чувствовать рядом с собой. Слишком гадко, слишком гадко ей самой находиться в своем теле, чтобы сил хватило еще и ему позволять быть рядом.

Саша не помнила, как заснула, не знала, сколько спала, но, открыв глаза, увидела, как за окном идет снег. Настоящие белые хлопья, огромные, мягкие, укрывали землю холодным покрывалом. Но эта красота не тронула душу. Кажется, ничто больше не сможет тронуть то, что осталось от души.

– Александра Константиновна, – в палату вошел доктор, тепло улыбнулся, взял в руки папку, висевшую до того в ногах кровати. – Рад, что вы проснулись, как самочувствие?

– Нормально, – Саша даже не посмотрела в его сторону. Он ведь спрашивает о теле? А в теле рано или поздно снова появится сила, это она знала точно, с духом сложней, если его постоянно ломать, он может и не регенерировать.

– Тошнит, что-то болит? – руку, к которой должна была бы быть прикреплена капельница, врач внимательно осмотрел, но ничего не сказал.

– Нет.

– Голова?

– Нет.

– Не делайте так больше, пожалуйста, – не чувствуя сопротивления, доктор вставил новую иглу в вену, – не думаете о себе, подумайте хотя бы о ребенке.

Только после его ухода, Саша потянулась свободной рукой к животу. Ее ребенок. Она боялась даже спросить, что с ним. Боялась услышать ответ. Боялась, что виновата еще перед большим количеством людей, что теперь виновата еще и перед ним за то, что не позволила даже сделать первый вдох.

Отвернувшись от окна, Саша плотно закрыла глаза, надеясь, что это позволит сдержать слезы, но нет. Гадко… Как же гадко сейчас внутри. Она не сможет любить его так, как он того заслуживает, не сможет жить так, как будто ничего не случилось. Собственный отец выжег в ней эту возможность. Сложно плакать, чтоб ребенок под сердцем не почувствовал слез, но не плакать, Саша больше не могла…

* * *

Прошел день, два, три, жизнь снова закрутилась, Саша продолжала лежать, уткнувшись взглядом в потолок, окно, телевизор, методично сменяя объекты, отмирала же девушка лишь тогда, когда в палату стучался очередной посетитель.

Перед ними, она пыталась делать вид, что все нормально. Надеясь на то, что подробностей они не узнают никогда.

– Сашка, Сашка, – Алиса села на край кровати, боясь даже смотреть на подругу. – Как же ты нас напугала.

– Прости, – Саша попыталась улыбнуться.

– Знаешь, я никогда не думала, что «метаться, как тигр в клетке», это не метафора. Он вел себя именно так. Стукался о стены, отталкивался и продолжал носиться по коридору. Рвался в палату даже тогда, когда врач грозился вывести его из больницы силой. Он так боялся за тебя, Саш.

Ответить сил в себе Саша не нашла. После той ночи, с Ярославом ей было сложно разговаривать. Даже смотреть на него было сложно, и за то, что он приходит очень редко – она была благодарна.

– А этот урод… Даже лучше, что его застрелили. Я бы не смогла жить спокойно, зная, что он ходит по земле, пусть даже и за решеткой. После всего, что он сделал… Жаль, что его убили так быстро.

Саша кивнула. Что произошло тогда, ей рассказал Данилов. Мужчина пришел с букетом, долго мялся на пороге, прежде чем позволил себе зайти в палату.

– Его застрелили при задержании. Дело практически закрыто. Осталось только получить ваши свидетельства.

– Это нужно сделать сейчас? – девушка знала, что, рано или поздно, давать показания придется. И даже смогла убедить себя, что к этому совершенно готова, но стоило следователю задеть эту тему, снова стало страшно.

– Нет, конечно, не сейчас. После выписки, как почувствуете в себе силы. Торопиться уже некуда, – Данилов грустно улыбнулся. Совершенно некуда. Все участники этой истории покоятся теперь в земле. Хотя, вряд ли даже там они успокоились. Проработав больше двадцати лет, он до сих пор продолжает удивляться тому, на что иногда бывает способен человек. Ведомый корыстью, жаждой мести, чувством противоречия, чем угодно, иногда, человек совершает вещи, слишком жестокие, чтоб его смогли понять на этом мире, да и на том тоже.

– Хорошо, после выписки… – девушка не знала, сколько ее собираются тут продержать, но противиться не собиралась. Возвращаться в реальность страшно, жутко.

– И еще… – Данилов замялся, прежде чем сказать то, ради чего, в общем-то, и пришел. – Сведений о вашей матери в деле не будет. По официальной версии – это были просто разборки бизнесменов. Шутов убил вашего отца, предчувствуя крах фирмы, если не избавится от сильного конкурента, а вас выкрал, как прямую и единственную наследницу. Ему выгодна была дестабилизация ситуации. В деле не будет ни Яковлева, ни Анастасии Титовой.

– Спасибо, – Саша опустила взгляд, даже не пытаясь скрыть стыд. Ей стыдно за то, что в ее жизни и жизни ее родителей было такое. Ей стыдно, что ему пришлось об этом узнать. Ей стыдно перед каждым, кому пришлось это узнать.

– Не за что, на этом настоял Ярослав Анатольевич. Благодарить надо его.

Данилов ушел, оставив Саше еще одну причину для стыда. Больше всех в этом мире, стыдно ей было именно перед Ярославом. Он не просто знал обо всем. Он сделал все, чтоб она не узнала, а сейчас делал все, чтоб смогла пережить, забыть, но глядя на него, забыть не получалось.

Каждый раз, когда Саша чувствовала, он заходит в палату, девушка отворачивалась к стене, закрывая глаза. Она не была готова встречаться с ним. Пока еще не была.

В день перед выпиской, ее посетил еще один человек, которого она ждала практически с первого дня. Эдуард вошел беззвучно, уже оказавшись внутри, постучал, привлекая внимание стоявшей у окна девушки.

– Сашенька, – ее собственная гора апельсинов пополнилась еще тремя.

– Здравствуйте, – как сказал врач, ее молодой организм возобновился достаточно быстро, конечно, она еще быстро уставала, но к кровати пыталась не подходить до самой ночи. Спать спокойно пока не получалось – подвал являлся к ней каждую ночь.

– Как ты себя чувствуешь? – Саша видела, что мужчина чувствует себя неловко. Странно было замечать, как он переминается с ноги на ногу, не решается ни подойти, ни сесть, ни толком ничего сказать. Эдуард всегда казался ей подобным отцу. Таким же стойким, уверенным, сильным, пускай чуть менее жестким, но сомнения в нем девушка видела впервые.

– Все хорошо, спасибо.

Разговор угас, так толком и не успев начаться. Прежде, чем заставить себя снова заговорить, Ковальский трижды открывал и закрывал рот, сильно напоминая большую, сильную, но виноватую рыбу.

– Он не хотел, чтоб ты все это узнала. Не хотел. Он вскоре после той ночи пожалел, Саша. Мне позвонили, сказали, что он взял машину и куда-то уехал. Я знал куда – в ее старую квартиру, он мог поехать только туда. Я вытащил его из петли. Вытащил, и он во всем признался мне. Сказал, что сошел с ума, что не смог выдержать даже мысли, что она может быть счастлива с другим, что может родить ребенка от другого. Сказал, что она была счастлива, что она так улыбалась…

– Не надо, – Саша развернулась, пряча слезы.

– Это я запретил ему даже думать о самоубийстве тогда. Я не оправдываю его. Он виноват. И он расплатился за свой грех. Он расплачивался всю жизнь, но я сказал, что он не имеет права лишать дочь еще и отца. Прости меня, девочка, прости за то, что был так слеп, что не признал в Шутове Рому. Прости, что позволил узнать все это. Прости. Если хочешь, вини меня. Я ведь знаю, тебе нужно кого-то винить – вини меня. Но не их. Дай им наконец-то хоть там обрести покой. Я надеюсь, там они уже не встретятся.

– Я не виню вас, – справившись со слезами, Саша оглянулась на Эдуарда, – я никого не виню. Я просто хочу это все забыть.

– Тогда уезжай. Ты мудрая девочка, Сашенька. Не думай ни о чем, просто уезжай. Он был ужасным отцом, но хорошим бизнесменом. Ты не будешь нуждаться ни в чем. Я сделаю все, чтобы ты не нуждалась ни в чем.

– Я приняла одно решение, – Саша отдернула себя, разжимая напряженные руки. – Я не буду принимать наследство. Я перепишу свои акции на вас.

– Саша… – это был возглас удивления. Не благодарности, не счастья, жуткого удивления. – Зачем? Саша! Нет!

– Подождите, дайте мне сказать, пожалуйста. Я не хочу этих денег. Мне не нужны эти деньги. Я не умру от голода, не стану побираться. У меня есть руки и ноги, есть голова на плечах. Я смогу прокормить себя. Но я не хочу иметь ничего общество с бизнесом, который погряз во лжи и крови. Если бы не было этого чертова бизнеса, все было бы не так. Не так бы сложилась их жизнь. Не так бы сложилась моя жизнь.

Если бы не было этого бизнеса, они с Яковлевым не обкатывали бы тогда его машину, не подобрали бы девушку с остановки, у него не было бы денег водить ее по ресторанам, у него не было бы причин давить на свое перед ней превосходство. Если бы не было этого бизнеса, Самарский не имел бы до нее никакого дела, не знал бы, о ее существовании, не стал бы красть, не рвал бы душу. Если в ее жизни не было бы этого бизнеса, она никогда бы не стала пешкой в игре, способной разрушить даже такую, ущербную, но ее собственную жизнь.

– Саша…

– Нет, я все решила. Я не приму эти деньги. И от вас деньги тоже не приму.

У нее было очень много времени, чтобы подумать, принять решение, взвесить и определиться, что делать дальше. Она потратила его небывало продуктивно. Саша хотела начать новую жизнь. И в этой жизни не было места для «Апартмента». Для него, и для еще кучи событий и… людей.

К ней приходило множество людей. Знакомых, еле знакомых, совершенно незнакомых. Однажды, явились из какого-то журнала, в надежде, что получат эксклюзивное интервью от нее. Прогадали – Артем спустил с лестницы сначала оператора, а следом его камеру. Раз, пришел Гена. Тянуть больше, она смысла не видела, да и сам мужчина явно поостыл, услышав о том, что она собирается отказаться от акций, а чужой ребенок, в качестве придатка к той, которой он когда-то клялся в любви в смсках, ему был совершенно не нужен. Винить его, у Саши не было ни сил, ни желания. Когда неуверенно улыбаясь, он спиной попятился из палаты, девушка только облегченно вздохнула, избавляясь от еще одной проблемы прошлого.

Кущин пришел сам. Видимо, он не считал себя частью расследования Данилова. Их разговор оставил в памяти Саши странный след…

– Вы знаете, сколько может стоит информация, которой я обладаю? – до этого, правом не моргая смотреть в окно, пользовалась сама Саша, принимая многочисленных посетителей. Кущин же первый из всех, уделил окну внимания куда больше, чем ее скромной персоне. Ну и хорошо.

– Сколько? – она не была особо высокого мнения о моральных качествах совершенно незнакомого человека, и такое развитие событий… Оно предсказуемо. Удивительно лишь то, что он ждал так долго.

– Благодаря тайнам вашего отца, Александра Константиновна, мои внуки смогут обеспечить счастливую безработную жизнь уже своим внукам, – он моргнул, а потом оглянулся, улыбаясь девушке.

– Сколько вы хотите? – за это, она готова была бы платить. За то, чтоб все осталось в прошлом. Ей уже все равно. Она уже по уши в том дерьме, которое раскопал именно этот человек, но Саша неимоверно хотела, чтоб ее ребенок правды не узнал никогда.

– Сколько хочу? – на лице мужчины отразилось непонимание. Он замолчал на минуту, а потом повернулся к ней, забыв на какое-то время об окне. – Вы не поняли, Александра Константиновна. Я ничего не хочу. Уже ничего.

– Просто скажите сколько? Любую сумму, я найду деньги.

– Я не привык брать плату за молчание сразу у двух людей, это как-то непрофессионально… Не находите?

– Я вас не понимаю, – в последнее время, юлить, Саша разучилась. Показаться глупой в глазах окружающих было уже не страшно. Практически ничего уже было не страшно.

– Я просто посчитал, что вы должны знать, ваша история умрет со мной. Умрет в сытости и тепле. Ярослав Анатольевич оказался небывало щедрым.

Саша на мгновение закрыла глаза, чувствуя, как еще один камень ложится на душу.

– Сколько он вам заплатил? – теперь она будет виновата ему еще больше. Больше, чем собственная жизнь, чем ребенок, больше, чем это вообще возможно.

– Помните, сколько отец заплатил за вас, как отступные? – Саша кивнула. – Ярослав Анатольевич оценил вашу тайну дороже. Всего хорошего, – Кущин ушел, а Саша в сотый раз бессильно опустилась на кровать. Зачем он это сделал? Чтобы помочь сжечь мосты ей или таким образом он жжет свои?