ГЛАВА 12. Ночь без чинов

ГЛАВА 12. Ночь без чинов

Мой дом был построен для дракона и оказался неудобен для трёх женщин с лабораторной посудой.

Столы стояли слишком низко для меня и слишком высоко для Мары. Окна открывались рычагом под потолком. В столовой имелась вытяжная труба для случайного огня, но не было ровной рабочей поверхности: прежний хозяин предпочитал длинные пиры точным измерениям.

Орса осмотрела комнату и велела снять дверь с кладовой.

— Зачем? — спросил Ивар.

— Положим на козлы. Получится стол.

— Это красное дерево.

— Оно ровное.

Через десять минут дверь лежала на двух скамьях, накрытая чистым полотном. Мара расставляла колбы, Орса — медицинские инструменты. Лея принесла копии судебных запросов и уехала после полуночи: судья принял ходатайство, но решение обещал не раньше следующего вечера.

День ушёл на поиски старого лишайника. Мы проверили семь закрытых аптек, три больничных склада и запас академии. Нашли одну пластину, собранную четыре года назад. Для лечения она не годилась, зато сохраняла часть способности связывать соли. Орса собиралась использовать её для расчёта последовательности.

— Каплю моей крови, — сказала она Маре. — Потом кровь Вельда. Потом добавим старый лишайник и посмотрим разницу.

— Здорового дракона лучше взять моложе, — ответила Мара.

— Почему?

— Вы сами исправили коэффициент после сорока.

Орса посмотрела на неё с одобрением.

— Ивар, найди здорового дракона тридцати девяти лет, который добровольно придёт в генеральский дом после полуночи.

— Я могу сдать кровь, — сказал он.

— Тебе сорок один.

— Два года не должны…

— Организм не ждёт торта, — одновременно сказали мы с Марой.

Ивар обиделся. Орса достала ещё одну пробирку.

— Возьмём твою и внесём поправку.

Я сидел у камина в сером домашнем сюртуке. Говорить уже мог, хотя голос оставался ниже обычного. Орса запретила подходить к столу без приглашения. После двух попыток я перестал вставать и работал с бумагами комиссии.

Мара впервые находилась в моём доме. Она осмотрела высокий потолок, широкие двери, железные пластины под штукатуркой и пустые стены.

— Здесь всегда так? — спросила она.

— Как?

— Будто хозяин ещё не приехал.

— Я живу здесь семь лет.

— Значит, так всегда.

В доме были спальня, кабинет, столовая и двор для превращения. Мебель выбирали по прочности. Картины не покупал, потому что во время первого года службы переезжал трижды, а потом привык к пустым стенам. Объяснять это не стал.

На импровизированном столе кровь Орсы после старого лишайника дала светлый осадок, который легко отделился железоцветом. В моей пробе серые ветви побледнели, затем распались на мелкие кристаллы. Часть осталась в тёмном слое.

— Не хватает силы растения, — сказала Мара.

— И правильного порядка, — ответила Орса. — Если сначала железоцвет, он удержит связующее в крови и не даст лишайнику вытащить из тканей.

Они поменяли последовательность. Лишайник, пауза, железоцвет, медленный нагрев. Серые ветви вышли из тёмного слоя, но осели вокруг стенок пробирки.

— Третий компонент, — сказала Мара. — Конденсат огня должен вернуть соли сердцевине, не позволяя им снова связаться.

— Его нельзя заменить обычным драконьим огнём, — сказала Орса. — Рисунок индивидуален.

— Как получить конденсат, если ему нельзя разогреваться?

— Короткий выдох без превращения. Когда первая ступень уже освободит часть солей.

— Риск приступа.

— Поэтому рассчитываем накопление точно.

Мара взяла мой журнал симптомов. На отдельном листе построила шкалу: дни, дозы 47-Б, стабилизаторы, приступы, температура. Мы не знали, принимал ли я стабилизатор. В моих лекарствах прозрачного флакона не было, но дважды после заседаний мне подавали «восстанавливающие капли» из общего графина.

— Где графин? — спросила она.

— В управлении. Его моют каждый вечер.

— Кто подавал?

— Секретарь комиссии.

— Имя.

— Дарен Осс.

Ивар поднял голову от пробирок.

— Он ведёт закрытые ведомости снабжения.

— И имел доступ к списку выступающих, — сказала Мара.

Имя записали отдельно. Обвинять было рано: Дарен подавал то, что получал с общей кухни. Но маршрут появился.

К двум часам ночи формула имела порядок, интервалы и диапазон доз. Не хватало чистого лишайника и моей способности дать огонь после первой ступени.

Орса подвела итог:

— Лишайник — две меры на каждые десять единиц связующего. Через восемь минут железоцвет. Через двадцать — конденсат. Если связующего больше расчёта, соли выйдут слишком резко и остановят сердце. Если меньше — часть останется в тканях, а вторая доза станет опаснее.

— Как измерить единицы? — спросил я.

Мара показала четыре контрольные пластинки.

— По площади серого рисунка и времени распада. Нужны три пробы в течение суток без Огненной соли, нагрузки и стимуляторов.

— Значит, сутки лежать?

— Ходить по комнате можно.

— Щедро.

— Я стараюсь.

Орса собрала инструменты.

— На сегодня всё. Вельд спит. Госпожа Лорен тоже.

— Я вернусь в аптеку, — сказала Мара.

— В три часа ночи?

— Возьму экипаж.

— Кисть ещё слабая, вы двое суток работали без отдыха, а утром нужна первая контрольная проба. Гостевая спальня свободна?

Я кивнул.

— Тогда останется здесь. Я буду в комнате напротив Вельда, если кому-то понадобится врач. Майор — в кабинете.

— У меня есть дом, — сказал Ивар.

— У меня есть пациент, который падает со стен и ходит в горящие лаборатории. Ночью ты дежуришь.

Ивар смирился.

Орса вышла умыться. Мара осталась у стола, собирая листы. Я помог снять колбы с двери. Правое плечо выдерживало небольшой вес, но при подъёме выше груди начинало дрожать.

— Оставьте, — сказала она.

— Это мой дом.

— Пока он моя лаборатория.

— Вы быстро осваиваетесь.

— Иначе меня лишат стола.

Мы положили дверь обратно на петли не стали. Ивар найдёт слуг утром. Мара села у камина, протянула руки к огню. Левая всё ещё была холоднее правой.

— О поцелуе, — сказал я.

Она не отдёрнула руки.

— Я думала, вы не умеете начинать трудные разговоры без приказа.

— Учусь.

— Хорошо. О поцелуе.

— Я не считаю его ошибкой.

— Я тоже.

Простой ответ заставил меня замолчать. На переговорах я всегда знал следующую реплику. Здесь подготовленная защита оказалась не нужна.

— Но вы мой пациент, — продолжила Мара. — Я рассчитываю состав, от которого зависит ваша жизнь. Вы генерал, от которого зависит моя защита в расследовании. Это плохое равновесие.

— За лечение отвечает Орса. Ваше участие не покупает вам обязанность быть рядом со мной.

— И ваша охрана не покупает вам право на меня.

— Да.

— Если я скажу «нет» или уйду, условия расследования не изменятся?

— Не изменятся.

— Если вы решите, что поцелуй мешает работе?

— Скажу. Не отдам ваше место другому эксперту без основания.

Мара посмотрела на огонь.

— Тогда это был не последний поцелуй.

Я сел напротив. Между креслами оставалось пространство, которого хватило бы для двух человек. Сокращать его сразу не стал.

— Таль сказал правду о прежней Маре? — спросил я.

Её пальцы замерли.

— Сейчас вы спрашиваете как следователь?

— Как человек, которому вы позволили вас поцеловать.

— Ответ пока один и тот же. После лихорадки я изменилась. Почему — расскажу, когда смогу доказать хотя бы часть.

— Некоторые вещи нельзя доказать.

— Именно поэтому они опасны.

Я мог настаивать. Вместо этого кивнул.

— Хорошо.

— Вы так просто оставите?

— На сегодня.

Она улыбнулась без веселья.

— Честно.

В коридоре прошла Орса. Дверь в её комнату закрылась. Ивар в кабинете разговаривал со стражей по кристаллографу. Мы остались у камина одни.

— Вы ели после полудня? — спросила Мара.

Я вспомнил поднос, который слуга ставил в кабинете, и не смог вспомнить, что на нём было.

— Вероятно.

— Значит, нет.

Она пошла на кухню. Я последовал. В шкафу нашлись хлеб, холодное мясо, яйца и три банки армейских консервов. Мара прочитала этикетки.

— Вы дома питаетесь так же, как в походе?

— Слуги готовят утром. Вечером я обычно в управлении.

— А когда не в управлении?

— Консервы хранятся пять лет.

— Это срок хранения, не рекомендация.

Она поставила на плиту маленькую кастрюлю, нарезала мясо и лук. Левой рукой придерживала доску плохо. Я забрал нож.

— Кубиками? — спросил я.

— Мелко. И не превращайте ужин в строевую задачу.

— Размер имеет значение.

— Для равномерного нагрева. Не для дисциплины.

Мы приготовили простой горячий суп. Мара добавила соль только после того, как отлила мою порцию: Орса ограничила обычную соль отдельно от лечебного раствора. Сели за кухонный стол, рассчитанный на слуг, а не на хозяина. Моим коленям не хватало места.

— Если выживете, что будете делать с домом? — спросила она.

— В каком смысле?

— Оставите пустым?

— Я не считал это проблемой.

— Это не проблема. Просто здесь нет ничего, что вы выбрали для себя.

Я осмотрел кухню. Медные кастрюли покупал прежний хозяин. Посуду — экономка. Стол достался вместе с домом. Даже серый халат на мне принадлежал военному лазарету.

— Двор для превращения выбирал я, — сказал я.

— Потому что он нужен дракону.

— Я дракон.

— И больше ничего?

Ответить оказалось сложнее, чем на допросе.

— До болезни хватало.

Мара попробовала суп и добавила в свою тарелку перец.

— Мне после расследования нужна работающая аптека. Не обязательно прежняя. Но с лабораторией, где можно проверять партии до того, как их раздадут людям. И место для Тиля, если он всё ещё захочет учиться у женщины без правильного прошлого.

— Захочет.

— Вы уверены за него?

— Нет. Но он ругал вас во время пожара. Люди не тратят столько сил на того, кого собираются оставить.

Она улыбнулась.

— А вы? Вернётесь в полевое командование?

— Если смогу обращаться.

— Это условие службы или ваше?

— Генерал-дракон, который не может летать, удобен только в кабинете.

— Кабинетная работа тоже существует.

— Я заметил. В ней больше бумаги, чем противников.

— Бумага уже причинила вам немало вреда.

Я не представлял будущего без корпуса. В худшем случае раньше видел смерть. В лучшем — возвращение к прежнему. Возможность выжить и стать другим человеком в расчёты не входила.

— Сначала лишайник, — сказал я.

— Сначала лишайник, — согласилась Мара. — Но если лечение сработает, придётся придумать жизнь, которая не является продолжением войны.

Она говорила о моей жизни так, будто такая возможность существовала. Не обещала остаться в ней. Всё равно кухня перестала казаться помещением, через которое проходят слуги.

— Почему вы не отдали аптеку? — спросил я. — Не Талю. Ради лекарства.

— Вы сами отказались раньше, чем я решила.

— Вы собирались согласиться.

— Собиралась потребовать условия. Возможно, согласилась бы, если бы оригиналы остались у Леи.

— Ради человека, которого знаете двенадцать дней.

— Ради пациента и расследования, от которого зависят другие. Не приписывайте всему романтическую причину.

— Не буду.

— А вы почему отказались?

— Не хотел жить ценой, которую назначил Таль.

— Только поэтому?

Огонь в камине осел. Я протянул щипцы и поправил полено. Руки слушались хуже; металл звякнул о решётку.

— На войне я однажды назначил такую цену другим, — сказал я.

Мара не задала вопрос. Ждала.

— Харонский перевал. Последний год войны. Корпус отходил через каменный мост. Если бы противник занял высоту раньше, он сжёг бы переправу и запер четыреста человек. Я оставил третью роту держать перевал на два часа.

— Они знали задачу?

— Знали, что подкрепление не придёт вовремя. Не знали, что я уже приказал взорвать боковую дорогу после прохождения корпуса. Отступать им было некуда.

— Сколько вернулось?

— Девять из семидесяти двух.

В официальном донесении решение называлось необходимым. Мост сохранили, корпус вышел. Я получил повышение. Имена шестидесяти трёх погибших прочитал семьям на построении.

— Рота согласилась остаться? — спросила Мара.

— Солдаты выполняют приказ.

— Это не ответ.

— Командир роты спросил, будет ли путь отхода. Я сказал, что сделаю всё возможное. Уже знал, что взорву дорогу.

Мара опустила руки от огня.

— Значит, вы солгали.

— Да.

Она не сказала, что у меня не было выбора. Не напомнила о четырёхстах спасённых. Я ждал этих слов и одновременно не хотел слышать.

— Почему? — спросила она.

— Если бы сказал правду, они могли отказаться.

— Солдаты имели право отказаться от приказа?

— Нет.

— Тогда вы солгали не ради выполнения. Ради того, чтобы они ушли без бунта и вам не пришлось видеть их решение.

Точный удар. Я посмотрел на неё.

— Возможно.

— Вы отвечали за четыреста и выбрали их. Это не делает смерть шестидесяти трёх случайной и не превращает вас в убийцу каждого. Но ложь была вашей. Её нельзя отменить тем, что вы теперь будете умирать вместо всех при любой возможности.

— Удобное разделение.

— Неудобное. Вам придётся жить с обеими частями: спасёнными и теми, кого лишили правды.

— Вы не оправдываете.

— Вы просили оправдать?

— Нет.

— Тогда зачем мне делать это за вас?

Я откинулся в кресле. Под рёбрами болело от долгого разговора. Но впервые за годы рассказ закончился не приказом замолчать и не словами о военной необходимости.

— Командира звали Рем Лот, — сказал я. — У него осталась дочь. Я оплачиваю её обучение через фонд без имени.

— Она знает, что сделал отец?

— Знает официальную версию.

— Когда расследование закончится, расскажите настоящую. Не деньги. Правду.

— Она может меня ненавидеть.

— Может.

Мара произнесла это без попытки смягчить. Я понял, почему доверял ей кровь.

Она встала и подошла. Остановилась перед креслом.

— Сейчас я не ваш эксперт, — сказала она. — Работа закончена, Орса отвечает за лечение, Ивар — за безопасность.

— А вы?

— Женщина, которая решила остаться.

Я поднялся. Медленно, чтобы не принять её решение за разрешение на всё остальное.

— Если станет больно или вы передумаете, скажете.

— Вы тоже.

На этот раз она поцеловала первой.

Без дыма, стражников и реки. Я коснулся её лица, убрал выбившуюся прядь. Мара положила ладони мне на грудь, осторожно обходя ожог и старую перевязь. Когда дыхание сбилось, остановилась.

— Больно?

— Нет. Воздуха мало.

— Тогда медленнее.

Мы пошли в спальню не потому, что опасность исчезла. Она оставалась в крови, документах и запертом складе Таля. Но в эту ночь ни один из нас не выдавал близость за плату, спасение или обещание навсегда.

У двери Мара ещё раз спросила:

— Уверены?

— Да.

Она закрыла дверь.

* * *

Я проснулся до рассвета. Мара спала рядом, повернувшись на бок. Между нами лежала её левая рука; белые следы исчезли, но большой палец всё ещё был чуть согнут.

Вчерашний разговор не создал обязательства жениться, переехать или назвать отношения. Утром она вернётся к расчётам. Я — к комиссии. Это не делало ночь менее настоящей.

Я осторожно встал, записал температуру и пульс. Металлический привкус усилился. В графе нагрузки написал: «без превращения, дыхание учащалось, приступа не было». Подумал и добавил: «личная причина».

Мара прочитала через плечо.

— Очень научно.

— Вы требовали честности.

— Требовала. Не обещала не смеяться.

Она надела халат и вернулась к импровизированной лаборатории. Никакой неловкости не изображала, но держалась на расстоянии, пока Орса не взяла утреннюю кровь.

Формула осталась прежней. Отношения тоже не меняли дозу.

В восемь утра приехал Ивар. Он не посмотрел ни на Мару в моём халате, ни на дверь спальни. Положил на стол служебную записку.

— Ночью из управления запросили план охраны «Белой ветви» и график гражданских постов.

— Кто подписал?

— Вы.

Я прочитал. Подпись походила на мою, контрольный код — нет.

— Куда отправили ответ?

— Никуда. Дежурный проверил код. Но запрос прошёл через внутреннюю линию комиссии.

— Доступ? — спросила Мара.

— У меня, у Северина и у помощника начальника снабжения.

— Дарен Осс, — сказал я.

Человек, подававший мне восстанавливающие капли и имевший доступ к закрытым ведомостям, теперь интересовался охраной аптеки.