ГЛАВА 17. Моё последнее лекарство

ГЛАВА 17. Моё последнее лекарство

Противоядие Таля состояло из трёх флаконов и одной лжи.

На первом было написано «освобождение», на втором — «удержание», на третьем — «восстановление огня». Порядок совпадал с формулой Орсы и Мары. Дозы рассчитывались под мой вес. В коробке лежали документы чистоты лишайника, подпись цехового врача и личная печать Таля.

Ложь находилась во втором флаконе.

Мара обнаружила её на двадцать третьи сутки. Не вскрывала коробку одна: Лея опечатала лабораторию, Орса принесла независимые реактивы, Сайна Мор присутствовала как третий мастер. Каждую жидкость разделили на рабочую и судебную части.

Сначала проверили документы. Номер лишайника совпадал с резервом Таля, но дата очистки стояла на день раньше фактического изъятия. Железоцвет якобы собрали в южной теплице цеха; теплица подтвердила поставку. Третий флакон содержал обезличенный драконий конденсат, хотя формула требовала мой собственный.

— Даже без подмены третья ступень не восстановит рисунок сердцевины, — сказала Орса.

— Может вызвать отторжение чужого огня, — добавила Мара. — Или ничего не сделать. В обоих случаях после освобождения солей пациент останется без защиты.

Сайна Мор сравнила печати.

— Врач цеха подписал каждый лист. Его уже вызвали?

— Лея везёт, — ответил Ивар.

Врач появился через час вместе с поверенным. Признал подпись на общей формуле, но отрицал, что видел готовые флаконы. По его словам, цех должен был передать раздельные компоненты Орсе, а не смешивать лечение без пациента.

— Кто изменил назначение? — спросила Лея.

— Личный секретарь господина Таля принёс распоряжение: подготовить «полный состав для немедленного применения». Я подписал лист до розлива. Это обычный порядок.

— Подписывать ещё не изготовленное лекарство — обычный порядок?

Врач опустил глаза.

— Для срочных поставок фонда.

Лея внесла ответ. Ещё один человек соглашался не видеть действие целиком, пока каждый отдельный шаг выглядел служебным.

После его ухода Мара подготовила три пластины: моя кровь, кровь Ивара и чистый раствор солей. На каждой проверила компоненты отдельно и в указанной последовательности. В моей пробе второй флакон сначала обесцветил серые ветви, затем собрал их плотным кольцом у центра. Через десять минут кольцо не распадалось даже от нейтрализатора.

— Именно так выглядит связующее перед остановкой сердцевины, — сказала Орса.

В крови Ивара реакция была слабее, но вокруг золотого следа тоже появился серый ободок. Чистый раствор показал скрытый катализатор.

— Ошибка маркировки могла перепутать железоцвет со стабилизатором, — сказала Лея. — Но дозировка соответствует вашему уровню яда, а не стандартному флакону.

Мара взвесила остаток.

— Здесь ровно столько, чтобы после девяти мер лишайника связать освобождённые соли за пять минут. Не больше и не меньше. Случайная подмена не рассчитывает вес пациента.

— Значит, у них есть наши медицинские данные, — сказал Ивар.

— Или Таль рассчитал по осмотру и известным дозам, — ответила Орса. — Он назвал срок почти точно.

Лея опечатала результаты. Намерение ещё требовало суда, но «ошибка» стала слишком точной, чтобы оставаться правдоподобной.

— Если влить после лишайника, он загонит освобождённое связующее обратно в сердцевину, — сказала Орса. — Только быстрее.

— Насколько? — спросил Ивар.

— При текущем уровне Северина — остановка огня в течение нескольких минут.

Я сидел у стены аптеки под двумя пледами. За последние сутки температура ни разу не поднялась выше тридцати четырёх. Металлический вкус не исчезал даже после воды. В глазах серые прожилки достигли белков.

— Значит, коробка предназначена для убийства, — сказал Ивар.

— Предназначение доказывает не состав, а действия отправителя, — ответила Мара. — Но применить по инструкции безопасно нельзя.

Лея изучила бумаги.

— Печать Таля настоящая?

— Матрица совпадает, — сказал Ивар. — Он может заявить о подмене после отправки.

— Поэтому курьера уже задержали. Он получил коробку из рук личного секретаря Таля. Секретарь отрицает, что знал содержимое.

— А Таль? — спросил я.

— Сообщил, что формулу готовил цеховой врач по данным Орсы, а стабилизатор попал из-за ошибки маркировки. Предложил немедленно заменить.

Мара сняла перчатки.

— Ошибка повторяет подменённый реактив на экзамене и жидкость из подпольной лаборатории. У растворителя тот же резонансный след.

— Связь с производством есть, — сказала Лея. — Намерение всё ещё придётся доказывать.

Я посмотрел на три безупречных флакона. Таль прислал смерть в коробке, которая выглядела убедительнее нашего настоящего лекарства.

— Используем, — сказал я.

Ивар резко повернулся.

— Что?

— Объявим, что принял. Через несколько минут умер. Таль и Роут решат, что главного свидетеля нет, а Мара допустила ошибку.

— Вы предлагаете инсценировать смерть, — сказала Лея.

— Предлагаю обсудить. Решение ваше.

Мара посмотрела на меня поверх стола.

— Сначала настоящее противоядие. Без него инсценировать скоро будет нечего.

За два дня она и Орса взяли три контрольные пробы. Серый рисунок рос быстрее расчёта. Уровень связующего определили в сорок семь условных единиц. Для первой ступени требовалось девять мер и две пятых чистого лишайника. Ошибка больше одной пятой становилась опасной.

Первую кровь взяли утром двадцать третьего дня, вторую — вечером, третью — перед рассветом двадцать пятого. Между пробами я находился в доме Орсы: без лестниц, заседаний и попыток работать стоя. Даже так уровень вырос на четыре единицы.

На вторую ночь сердцевина перестала отвечать на холод полностью. Раньше я хотя бы чувствовал место, где должен появиться огонь. Теперь под грудиной оставалась тяжесть. Пульс падал во сне до двадцати восьми.

Мара приходила для проб и расчётов. Работала рядом, говорила со мной о дозах и симптомах, но после окончания уходила в аптеку. Письменное соглашение соблюдалось точнее любого личного обещания.

После третьей пробы я попросил бумагу.

— Для завещания? — спросила Орса.

— Оно составлено.

Написал три письма. Первое — Военной палате с разрешением опубликовать медицинские записи после суда. Второе — Ивару с распоряжениями по личным долгам, которые не относились к расследованию.

Третье адресовал Эмме Лот, дочери командира третьей роты.

Не писал о героической жертве. Сообщил, что приказал удерживать перевал, уже решив уничтожить дорогу отхода, и солгал её отцу, обещав сделать всё возможное. Назвал число спасённых и число погибших. Не просил понять или простить. Предложил ответить на вопросы лично, если останусь жив, и передать архив в любом случае.

Мара вошла, когда я запечатывал.

— Отправите сейчас? — спросила она, прочитав имя на конверте.

— Да. Не после лечения и не после нашего дела.

— Хорошо.

Она не сказала, что гордится. Не имела обязанности. Отнесла письмо Лее, чтобы государственный курьер зарегистрировал доставку. Если я умру, правда всё равно дойдёт.

Вернувшись, Мара поставила на стол итоговую таблицу.

— Сорок семь единиц подтверждены двумя методами. Я и Орса получили одинаковую дозу независимо. Сайна Мор проверила вес лишайника.

— Значит, готовы?

— Формула готова. Мы — насколько возможно.

— А вы?

Мара ответила не сразу.

— Я проведу лечение. Это рабочее решение и не отменяет произошедшего между нами.

— Понимаю.

— Если выживете, разговор не исчезнет вместе с ядом.

— Тоже понимаю.

Она кивнула. Этого оказалось достаточно, чтобы перейти к плану смерти без ложного примирения.

Настоящий состав стоял в лаборатории Орсы. Все компоненты хранились отдельно. Применить его собирались на двадцать пятый день болезни, после последней контрольной пробы.

Перед выездом я оставил Ивару генеральский перстень и домашние ключи. Оперативной печати у меня уже не было; впервые личные вещи оказались единственным, что требовалось передать на случай смерти.

Сегодня.

— Как лекарство поможет объявить смерть? — спросил Ивар.

Орса ответила:

— После лишайника связанные соли выйдут из тканей. Сердцевина на короткое время перестанет поддерживать внешнее тепло. Пульс станет редким, огненный след исчезнет. После железоцвета и конденсата начнётся лихорадка. Для обычного врача это будет похоже на угасание и смерть.

— А для вас?

— Для меня — лечение, которое может закончиться настоящей смертью.

— Вероятность?

— Если расчёт верен, семь шансов из десяти пережить первую ночь. С полным восстановлением — меньше.

Ивар побледнел.

— Вы говорили, формула рабочая.

— Рабочая не значит безопасная, — сказала Мара. — Яд уже в сердцевине. Мы выбираем между риском лечения и почти неизбежной смертью через несколько дней.

Лея закрыла коробку Таля.

— Обсудим инсценировку отдельно. Сначала медицинское решение. Генерал Вельд, вы согласны на лечение после разъяснения риска?

— Да.

— Госпожа Лорен и госпожа Релль готовы проводить?

Орса кивнула.

Мара не ответила сразу.

— Готова при соблюдении письменного порядка. Если он изменит дозу, потребует ускорить этап или попытается обратиться, прекращаю процедуру и передаю Орсе.

— Согласен, — сказал я.

— Запишите, — попросила она Лею.

Лея записала.

* * *

План смерти составляли после полудня в кабинете магистрата.

Я больше не руководил. Сидел у окна, пил солевой раствор и отвечал на вопросы.

Лея предложила последовательность. Публично коробку Таля доставили в дом Северина. Цеховой наблюдатель видел, как врач вошёл с препаратами. Через час Орса объявляла угасание сердцевины. Ивар сообщал в Военную палату о смерти. Мара арестовывалась по подозрению в ошибке дозы и помещалась в отдельную камеру магистратуры.

— Нет, — сказал я.

Мара посмотрела на меня.

— Что именно?

— Камера делает вас целью Роута.

— В этом смысл, — ответила Лея. — Он или люди Таля попытаются уничтожить последний независимый вывод либо предложат сделку.

— Слишком опасно.

— Решение не ваше, — сказала Мара.

Я замолчал. Четвёртая страница соглашения лежала в папке Леи.

— Условия безопасности? — спросил я после паузы.

Лея перечислила. Камера в старом крыле, доступ только у неё и двух проверенных стражниц. Пища и вода из отдельной кухни, все препараты проверяет Мара. В соседней камере — скрытый гражданский пост. Арест публичный, но обвинение предварительное. Тиль находится у булочника под охраной, о плане знает только необходимую часть.

— Я согласна, — сказала Мара. — При условии, что вы не отмените после потери сознания через заранее оставленный приказ.

— Не оставлю.

— Ивар?

— Подчиняется Лее по делу, — ответил он. — Даже если Северин проснётся и потребует обратного.

— Потребует? — спросила Лея.

— Нет, — сказал я.

Мара продолжила:

— Настоящие образцы и платёжный лист не находятся в камере или аптеке. Три копии в разных местах. Тиль не знает где.

— Принято, — сказала Лея.

— Если до утра никто не проявится, арест прекращается независимо от результата.

— Согласна.

— Если Роут попытается передать состав, не задерживайте курьера сразу. Проследите до хранилища документов.

Лея внесла.

Я слушал, как Мара определяет риск для себя. Хотел убрать половину пунктов и удвоить охрану. Не сделал.

— Есть что добавить? — спросила она меня.

— Только одно. Если станет опаснее согласованного, вы прекращаете. Не ради плана.

— Это уже на третьей странице.

— Тогда ничего.

Она поставила подпись. Я — как участник медицинской части, не руководитель операции.

Личные отношения по-прежнему не были возобновлены. Однако Мара доверяла мне достаточно, чтобы потерять право вмешаться в момент, когда я не смогу этого сделать физически.

* * *

Лечение проводили в моём доме.

Столовая снова стала лабораторией. Дверь лежала на козлах, но теперь поверх красного дерева установили металлический лист. Орса проверила вытяжку. Мара разложила компоненты по времени. Лея опечатала коробку Таля и поставила в соседней комнате так, чтобы цеховой наблюдатель видел её передачу, но не применение.

Снаружи всё выглядело так, будто мы согласились воспользоваться подарком.

На деле первый флакон содержал настоящий лишайник из изъятого запаса. Второй — чистый железоцвет. Третий предстояло наполнить конденсатом моего огня.

Я снял сюртук и рубашку. На груди и спине остались серые пятна, ожог на шее пожелтел. Орса прикрепила датчики температуры: стеклянные капилляры у груди, шеи и запястий. Мара проверила пульс.

— Последний шанс отказаться, — сказала Лея.

— Нет.

— Это ответ на другой вопрос.

Я вспомнил, как она говорила с первого дня.

— Не отказываюсь. Согласие подтверждаю.

— Принято.

Мара подняла первую мензурку.

— Девять мер и две пятых. Выпить за три минуты, не быстрее. После — не вставать и не разогревать сердцевину.

Лишайник был горьким, с привкусом мокрого камня. На первой минуте ничего не произошло. На второй заболели зубы. На третьей холод из груди пошёл к плечам и животу.

Мара забрала пустую мензурку.

— Время.

— Семнадцать десять, — сказала Лея.

Через четыре минуты пальцы онемели. Через шесть я перестал чувствовать ступни. Серые прожилки в глазах стали темнее, затем начали бледнеть.

— Связующее выходит, — сказала Орса. — Пульс тридцать два.

На восьмой минуте Мара дала железоцвет.

Он был густым и горячим. В желудке свело. Я удержал состав, хотя тело пыталось избавиться.

— Дышите через нос, — сказала Мара. — Не глубоко. Ровно.

Пульс упал до двадцати четырёх. Кожа на руках посерела. Комната отдалилась, звуки стали глухими.

— Конденсат через двенадцать минут, — сообщила Орса.

— Я не смогу дать огонь.

— Сможете после освобождения солей. Один короткий выдох в серебряную спираль. Без формы.

Мара поставила передо мной охлаждённую трубку. Второй конец входил в пустой флакон, окружённый снегом.

— На счёт три, — сказала она. — Один обычный вдох. Не последовательность превращения. Только тепло из груди.

Я кивнул.

— Раз. Два. Три.

Выдохнул.

Сначала вышел обычный воздух. Потом под грудиной вспыхнула боль. По трубке прошёл слабый золотой свет, на холодном стекле осели три прозрачные капли.

Огонь погас.

Не уменьшился. Исчез.

Я не чувствовал сердцевину.

Ивар сделал шаг к столу. Лея остановила.

— По плану.

Мара собрала конденсат, смешала с последней частью железоцвета и поднесла к моим губам.

— Выпейте.

— Нет огня.

— Поэтому нужен ваш рисунок. Пейте.

Я выпил.

Температура у груди упала ниже деления капилляра. Орса искала пульс у шеи. Мара держала моё лицо, не позволяя голове запрокинуться.

— Сердцевина не определяется, — сказала Орса.

Эта фраза позже станет основанием объявить смерть.

— Формулировка для сообщения, — сказала Лея. — «После применения лечебного состава произошло полное угасание огненной сердцевины. Признаков драконьей жизни нет. Человеческий пульс не определяется обычным способом».

— Утвердите сейчас, — попросила Орса меня. — Потом не сможете.

Я повторил про себя. Слова были точными: не утверждали окончательную смерть, но любой внешний свидетель услышит именно её.

— Утверждаю, — выговорил я.

Мара наклонилась ближе.

— Дальше вы ничего не контролируете. Я продолжаю лечение. Лея — операцию. Ивар не отменяет. Понимаете?

— Да.

— Доверяете?

После Харона это слово не могло означать «повинуйтесь». Оно означало обратное: перестать отдавать приказ, когда меня не будет.

— Да.

— Тогда не пытайтесь проснуться раньше времени.

Это было последнее, что я услышал.