Глава 20

Ремо

Когда мы добираемся до места, куда хотела приехать Эва, уже стемнело.

Мост. Ничем не примечательный. Таких мостов в городе очень много.

Разве что, немноголюдный. Вокруг заброшенные постройки, в стороне дымил завод. Высокие фонари мало что освещали, иногда мигали, создавая атмосферу унылой разрухи.

Эва побледнела, стоило ей выйти из машины. Я попытался задержать её: она явно была не в себе. Вдова ловко вынырнула из машины, её странная задумчивость терзала мое сознание.

Эву ранили слова тех женщин — очевидно. Но меня не покидало ощущение того, что есть что-то еще.

По пути девушка попросила остановиться у магазина, откуда она вышла с бутылкой виски. Я не стал возражать или задавать вопросы. Наличие алкоголя в её руках не удивило. Решил, что поход на кладбище, где лежат твои родители, не самое приятное времяпрепровождение, после которого точно хочется расслабить напряжение и боль.

Не знал, что она осталась сиротой в детстве. Вот и ответ, почему в зале суда не было родных.

Насколько тяжело ей было в этом мире? Кто-то заботился о ней?

Сцена на кладбище наводила на мысли, но я надеюсь, что это ложный след.

Господи, скажи мне, что она росла не с ними?

Девушка уверенно пошагала по пешеходной зоне к центру моста. Машина проехала мимо на неразрешенной скорости, обдавая нас снежным ветром. Морщусь от неприятного ощущения.

Женские шаги замедляются, а затем вовсе останавливаются. Вдова подходит к ограждению. Смотрит вниз. Сердце сжимается от неясного страха, когда она стоит вот так близко к краю.

Девушка чуть поднимает голову, чтобы сделать глоток. Она ставит бутылку на асфальт, после чего обхватывает перила. Даю ей время посмотреть вдаль, где темная мутная река скрывается за поворотом. Подхожу, чтобы встать рядом. Смотрю на её профиль, в который раз наслаждаясь красотой аккуратных черт женского лица. Из задумчивости меня вырывает её вопрос.

— Хочешь я скажу тебе то, что может меня уничтожить?

Приподнимаю брови, затем прислоняюсь боком к опоре.

— Зачем мне это знать?

— Разве это не то, что ты хочешь? Ты и Августа.

— За маму не могу сказать, но я тебя уничтожать не собираюсь.

Единственное, что мне хочется — это быть рядом с ней, касаться, ласкать, трахать до криков и судорог оргазма.

Я хотел, чтобы она была в моей жизни, в моей постели. Если это устранение, то я заодно сокрушу сам себя.

— Тогда зачем ты здесь? Почему следил за мной?

Вздыхаю. Об этом и я себя спрашиваю, уверяя, что это случайность. Желание никак не может быть связано с интересом к самой персоне. Следил ли я когда-либо за девушкой, с которой спал? Нет. Но когда дело касается вдовы, действую как умалишенный.

— Я пришел, чтобы встретиться с тобой, но увидел, как выходишь из отеля. Твое лицо было такое… — приходится подобрать нужное слово, — сосредоточенное. Мне стало интересно, куда ты направилась.

— Но ты не пошел следом.

Не знаю, что я надеялся увидеть, но место, куда она меня привела, пошатнуло мою уверенность в том, что я хочу все о ней узнать.

— Решил, что тебе там не нужна моя компания.

— Почему все-таки зашел?

Ветер хлестнул в лицо, заставляя меня выругаться. Именно по этой причине я редко бываю в стране. Погода здесь явно не для людей.

— Назови это интуицией. Я просто почувствовал.

— Наверное, я должна сказать тебе спасибо. С двоими мне было бы сложно справиться.

— Я этого не жду. — Но пользу для себя извлечь могу. — В качестве благодарности ответишь на мои вопросы?

И снова я спрашиваю себя, правда ли мне это необходимо? Ведь чем больше я узнаю, тем меньше поводов ненавидеть эту девушку. Избавиться от нее было бы гораздо проще, будь она шлюхой, моделью или избалованной стервой. Но чем больше знаний, тем сильнее сжимается мое сердце от жалости и желания защитить. Никогда не думал, что способен на подобные рефлексы.

— Это зависит от вопросов, — дерзость на секунду заслоняет меланхолию, поражая силой своего духа. — Не забывай, что ты следил за мной без моего ведома. Это преступление.

Она тянется к бутылке. Я стою ближе, наклоняюсь, достаю, после чего передаю ей. Наши пальцы сталкиваются. Её руки холодные, словно ледышки. Я не успеваю задать вопрос, откровенность полилась тихой струйкой сломанного крана.

— Это были мои тетя и сестра, — девушка морщится после глотка. — Там, на кладбище. Я выросла в их квартире.

Мои призрачные надежды не оправдались. Боюсь даже представить, каково ей было.

Не могу назвать свое детство счастливым, но меня не били, не унижали и не заставляли трястись от страха.

— Ругань, побои — я многое терпела. Говорила себе, что это лучше, чем в детском доме. У меня было будущее. Мне нужно было просто стать совершеннолетней, чтобы уйти. Но в день моего восемнадцатилетия дядя зажал меня в углу и пригрозил, что… — Эва жадно отпивает, чтобы залить слова, но тут же давится. Ей нужно время, чтобы прокашляться. Мне — чтобы поджать мышцы, готовясь к информации, которая пронзит меня насквозь. Рот кривится, а брови сдвигаются в ожидании. — Сказал, что изнасилует меня, если я не отпишу им квартиру, которая осталась от родителей. -

Она вздрогнула от ужаса. А я сжал челюсть так сильно, что зубы заскрипели. К такому невозможно подготовиться. — Он говорил, что давно хочет этого, что я красивая…

— Он..? — каркнул, словно ворон на дереве.

— Нет, — вдова резко мотнула головой, — моим первым мужчиной стал Марк. — Она закрывает глаза, словно вспоминая. Низ живота становится тяжелым. Мне это не понравилось. Я старался не думать, об их с братом близости. Но это лучше, чем насильственное принуждение интимной близости.

— Я знала, что он сделает это, даже если подпишу. Он просто хотел извращенно оправдать свои действия, сделать меня виноватой. Тетя точно также оправдывала побои. — Она хмыкает, но горечь сочится из её рта. — «Я сама напросилась, плохо себя вела, что-то сделала не так, или совсем не сделала…» У нее всегда находился повод. Я убежала сразу, как поставила подпись. Меня не задерживали, думая, что теперь мне некуда деваться.

Вдова вытянула руки, держась за перила, запрокинула голову, посмотрела на небо.

— Они были правы. Идти было некуда. Надежда на будущее рухнула. У них остались все мои документы, которые они ни за что бы мне не дали. Я пришла сюда. Была весна, но еще оставалось холодно. — Эва выпрямилась, но только для того, чтобы посмотреть вниз. Внутренности сжались. — Тогда и появился Марко. Здесь. На этом самом мосту.

Punto Madre!

Хотел ли я знать, где они познакомились? Определенно, нет.

Но жажда знания не всегда дает именно то, что мы ищем.

Ева

Отсутствие изменений в этом городе пугало. Словно я закрою глаза, открою, и снова окажусь испуганной, затравленной восемнадцатилетней девчонкой, оказавшейся в слезах на улице.

Может, это просто сон, плод моего воображения, мечта? Или я уже мертва? И это грезы моего рая? Или дьявольская расплата? Как посмотреть.

Изначально я не планировала приезжать сюда. Разочарование от супружества было настолько велико, что я забыла о главном.

— Марк спас меня. — Я не поворачиваюсь к Ремо, чтобы это сказать. Неважно, как он отреагирует или что подумает. Я также не была уверена, что ему интересно. Ни один вопрос не был задан. Возможно, я не даю ему их задать? — Он проезжал мимо, увидел и забрал. Голодную, побитую, испуганную. На мне даже теплой одежды не было. Ни денег, ни документов. Я уже была мертва. Только спустя годы я узнала, что просто похожа на его любовь. Оказалась в нужное время, в нужном месте. Случайность. Кто-то назвал бы это судьбой.

Внутри уже приятное тепло от выпитого алкоголя. Контраст с холодом в душе. Если бы я не была тенью Натали, для меня все кончилось бы плачевно.

Вернулась бы я в тот дом? Нет. Замерзла бы насмерть? Не исключено.

Глаза сами находят ограждение моста, затем устремляются вниз. Возможно, я бы узнала, насколько ледяной может быть вода перед тем, как закрыть глаза навсегда.

— Ты не похожа на нее.

Моргаю, смахивая наваждение. Горло дергается, а губы задрожали.

— Марк бы с тобой поспорил. Правда потом признался, что с каждым днём стал замечать все больше различий. Тогда он начал отдаляться, пожалел обо всем. Но болезнь уже брала свое. — Резко оборачиваюсь, только теперь замечая, насколько близко он стоял все это время. Поднимаю лицо ему навстречу.

— А ты уже говоришь, что видишь, — вырывается ехидный смешок. — Чем же мы отличаемся?

Ремо смотрит на меня серьезно, без издевки. Его глаза скользят по моему лицу, будто правда ищут различия. Твердые пальцы обхватывают челюсть.

— Веснушки, — выдыхает мужчина, словно расстроившись. — Ни у кого нет этих веснушек.

Сглатываю, прикрывая века. Это не то, что я ожидала услышать. Тонкие иголки прошлись по солнечному сплетению.

— Марку они не нравились. Я даже закрашивала их косметикой.

Хватка мужских пальцев становится жестче. Распахиваю глаза.

— Мне они нравятся, — резко говорит Ремо. Чувствую вторую руку на своей спине, он прижимает меня к себе. — Глядя на тебя, я вижу только тебя. Нет никого другого. Наоборот, это в других я… — резко замолкает, не договорив.

Сказанного и так достаточно. Сердце глухо стукнуло, задевая ребра, отчего стало больно дышать.

Я мечтала услышать эти слова. Но теперь лишь задаюсь вопросом: а кто я такая?

— Зачем ты это делаешь? — голос надламывается, как и мое сознание. Туман от алкоголя поражает каждую клетку. Слегка откидываю голову назад, неосознанно подставляя себя его прикосновениям. Вновь ощущаю нужду. Ослабевшее тело льнет к горячему мужчине, помня, какое удовольствие он ему дарил.

Ремо осторожно касается подушечкой большого пальца россыпи веснушек.

В животе вспорхнули давно забытые бабочки.

— Что именно?

Провожу языком по пересохшим и обветренным губам.

— Зачем стоишь здесь и слушаешь меня?

Уголок его губ приподнимается, когда его глаза прослеживают движение моего языка. Напоминает о нашем уговоре:

— Разве не я должен задавать вопросы?

— Ты не задал ни одного, — укоряю, одновременно подстегивая. — Я думала, у тебя их много.

— А ты так и не рассказала, что может тебя уничтожить.

— Я рассказала, ты невнимательно слушал.

Хитро улыбаюсь, прекрасно понимая, что дала лишь намек. Брови Ремо сдвигаются в попытке вспомнить.

Алкоголь постепенно разбавляет кровь. Голова начинает раскачиваться.

Оглядываюсь.

Почему здесь нет ни души?

Даже редкие машины уже не пересекали мост. Время еще не позднее, но зимняя темнота накрыла улицу.

Пытаюсь выбраться из мужских рук, но хватка крепчает.

— Я не позволю тебе дурить мне голову, — он слегка встряхивает меня, затем зарывается лицом в мою шею, чтобы прикусить мочку уха. Такая резкая смена настроя заставляет дернуться. Охаю.

— Все, что я сказала — правда.

— Знаю, поэтому слушаю.

Он провел губами по ракушке уха, сверху вниз, захватил сережку зубами. Волоски на коже приподнялись. Меня бросает в жар его язык на моей шее.

Ремо отрывается, чтобы посмотреть в мое раскрасневшееся лицо.

— Я хочу знать все, видеть всю тебя. Ты даже не представляешь насколько…

Его слова и хриплый голос будоражит пьяное сознание. Я тяну к нему руки, обхватываю шершавые щеки. Целую теплые губы, прерывая поток слов, выворачивающих мою душу наизнанку.

— Perbacco, — приглушенно стонет Ремо, отвечая на поцелуй.

— Нет, — протестую, когда его руки распахивают шубу, чтобы свинцовой тяжестью осесть на пояснице и прижать к своему телу, выбивая воздух из моих легких.

Зубы прикусывают нижнюю губу, награждая уколом боли. Я мычу, сжимая его шею, будто хочу задушить.

— Не здесь.

Плотоядный блеск отражается в его глазах, не обещая покой и гармонию. Наоборот. Это предупреждение об опасности, в которой я сейчас нахожусь.

— Боишься, что я запятнаю твои сентиментальные воспоминания о муже-спасителе? — издевается Ремо, обхватывая мои ягодицы. Губы спускаются по подбородку к шее, вновь чувствую его зубы на нежной коже. — Уже поздно об этом думать. Я трахнул тебя сразу после его похорон. Если это не осквернит его память, аmore mio, то я не знаю, что еще.

Жмурюсь от гневного жжения в груди и одновременно покрываясь мурашками от укуса.

— Никто и ничто не затмит воспоминания о нем.

Вру и одновременно не лгу. Для Марка в моем сердце всегда найдется место. Но вспоминая о нем, о близости с ним, я не чувствую даже десятую долю того, что наполняет меня сейчас.

Жизнь. Удовольствие. Ярость. Страсть. Желание.

— Еще не поняла, что бросать мне вызов — это плохая идея?

Светофор переключился с желтого, предупреждающего, на красный, во всю мощь вопящий о реальной угрозе. Ремо самым наглым образом забирается под подол моего платья. Ему нужна секунда, чтобы порвать капроновые колготки.

Его губы жадно присасывается к гортани, а пальцы оставляют следы на ягодицах. Рот приоткрывается в немом стоне, когда мужчина сдвигает полоску трусов, чтобы скользнуть пальцем по складкам, уже успевшим увлажниться. Он массирует нежную гладкую плоть, давит на клитор. Низ живота дергается, я сжимаю бедра, когда палец погружается во влагалище.

Отстраняюсь, но врезаюсь в металлический забор. Горячий рот обжигает губы. Поцелуй высасывает дышу. Яростные движения сплетенных языков. Зубы стучат, сталкиваясь.

— Не здесь, — взмолилась, отрываясь, чтобы вдохнуть. Палец раз за разом погружается в меня, не давая связно мыслить.

Мы на улице. На мосту. В любую секунду может кто-то появиться. Решит перейти реку, или же переехать на тот берег из-за внезапно появившихся дел в другой части города.

— Здесь и сейчас.

— Нас увидят.

Вокруг не было ни души. Город словно вымер, оставив нас наедине. Как назло, а может, это его прощальный подарок. Ведь здесь я не узнала ничего, кроме страданий.

— Плевать. Я хочу тебя, а ты — меня.

Все мое нутро протестует против его зашкаливающей самоуверенности.

— Мне без разницы, кто это будет. Ты или кто-то другой.

Темные глаза вспыхивают. Ремо рычит, приподнимает меня, вынуждая обвинить его бедра ногами. Моя спина врезается в забор. Испугавшись, оглядываюсь, понимая, что слишком близко к краю. От страха деревенеют жилы. Я замираю, хватаясь за мужчину. Одно неловкое движение, и я полечу вниз.

— Не бойся. Я тебя удержу.

И я верю ему. Глупо и наивно. Но его руки кажутся крепкими, а тело несгибаемым.

А может, я кукла в руках виртуозного кукловода. Он умело дергает за ниточки, заставляя плясать под его желанию.

Не позволю!

Уже позволяю…

Рты снова сталкиваются в войне, в которой не может быть ни победителей, ни проигравших. Наслаждение течет рекой. Стискиваю руками широкие плечи, нетерпеливо ерзая.

Мне вдруг становится без разницы, видят ли нас. Даже хочется, чтобы увидели наши сплетенные тела. И меня. Не чью-то тень, а живую женщину, способную получать удовольствие. Все равно, что под нами застывшая вода, покрытая слоем снега. Он не спасет.

Холодно, но мы словно в особом куполе. Шуба и его пальто спасают от ветра. Сердце стучит так быстро, разгоняя кровь, не давая замерзнуть. И все же Ремо не оголяет мое тело, довольствуясь лишь нижней частью. Он трется носом о мою грудь через шерстяную ткань платья

Запрокидываю голову, когда его рот присасывается к шее, оставляя засос.

— Скажи мне, — хрипит Ремо, — что только со мной ты это чувствуешь.

Упрямо поджимаю губы, не желая сдаваться.

— Я представляю своего мужа.

— Troia, — оскорбляет он меня, но вызывает лишь довольную ухмылку. Вижу его оскал и на мгновение кажется, что вот сейчас он сбросит меня с моста.

Но мужчина спешно расстегивает брюки, тянет трусы вниз, освобождая полностью эрегированный член. Задерживаю дыхание, когда головка упирается в меня, после чего одним движением заполняет влагалище. Крик срывается с губ, но вовремя заглушается его ртом. Он впивается в меня, одновременно выйдя и вновь вонзаясь еще глубже.

Прикрываю глаза, но Ремо обхватывает мою шею сзади.

— Нет, — зло шипит он, — смотри на меня! Я хочу, чтобы ты видела, кто тебя трахает.

Секунду назад готова признать поражение, но азарт вспыхивает, глядя на его губы, перекошенные от гневного наслаждения.

— Марк, — выдыхаю, затем вскрикиваю, когда Ремо наказывает меня грубым толчком.

— Посмотри еще раз! — Приказывает он, кусая мои губы. — Кого ты видишь?

— Марк… — задыхаюсь. — Я вижу своего мужа.

— Putana!

Изощренное удовольствие наполняет меня вместе с его членом. Он обзывает меня последними словами. Услышь я их пару дней назад, от боли бы взвыла. Но сейчас контраст страстных объятий, горячий ненасытных поцелуев и холодных оскорблений разжигают пламя, которого я не знала раньше.

На этом мосту я едва не лишилась жизни, но была спасена.

Только вот осталась ли я жива?

Прямо сейчас, сгорая в руках Ремо, я понимаю, что была лишь призраком. Марк создал тень, а Ремо вдыхает в нее жизнь. Как прометей, даровавший огонь. Воскрешает, безудержно вдалбливаясь в меня.

Я сама цепляюсь за его плечи, раскачиваюсь навстречу. Целую и покусываю, познаю его. А он снова позволяет мне это делать, как в своем кабинете. Он не загоняет меня в рамки, не говорит, что плохо, а что хорошо. Ремо берет меня посреди улицы, не заботясь о нормах морали. Секс с ним сносит крышу, без надежды на возвращение.

Чувствую его внутри. Так глубоко. Растягивает меня под себя. Амплитуда нарастает. Он стонет. Грудь вздымается часто и порывисто. Грань близко.

— Назови мое имя! — Руки сжимают до боли. В глазах пляшут звезды. Я готова. — Скажи мне, кто заставляет тебя кончать? Кто?

— Ты! — рычу я, словно разъяренная кошка.

— Имя! Назови имя!

— Ремо!

— Еще! Больше не должно быть сомнений!

— Ремо!

— Твою мать! Я буду трахать тебя снова и снова, пока в твоей голове не сотрется память о других.

Я больше не могу сдерживаться. Зрение плывет рябью. Разжимаю руки, опираюсь на забор, найдя точку опоры. Двигаю тазом навстречу, заплясав на нужной точке.

Черты лица мужчины искажаются от удовольствия. Не только я теряю контроль.

Наклоняю голову назад, выдыхая навстречу ветру:

— Ремо…

Оргазм скручивает внутренности. Сжимаю влагалище, чувствуя пульсацию Ремо. Он нависает надо мной, протяжно застонав.

— Mio.

Открываю рот, чтобы протестовать. Я не его, как и он не будет моим. Никогда.

Ветер треплет волосы. Они зависли над краем, чувствуя свободу. А я — мучительную неловкость.

Мужчина опускает меня на асфальтированную дорожку. Ноги дрожат. Жар между ног кажется неприятно влажным, а сердце колотится. Трясущимися руками поправляю платье, закусывая губы до крови. Слезы застывают в глазах. Сказанное оседает между нами, словно пыль на дороге. Пойдет дождь, она превратится в грязь. Шмыгаю носом, чтобы удержать изморось.

Ремо застегивает штаны, подглядывая на меня из-под полуопущенных век. Ресницы трепещут. Он ждёт. Когда я ничего не говорю, прерывает гнетущее молчание:

— Я отвезу тебя в отель.

— Не утруждайся, — поджимаю губы. — Я в состоянии вызвать себе такси.

— Ты сошла с ума, или пьяна настолько, что думаешь, будто я оставлю тебя одну в таком виде.

Стискиваю челюсть, сдерживая гневный ответ. Усталость лишает сил на сопротивление.

Я просто поворачиваюсь в сторону, где осталась машина. Забываю бутылку: она мне больше не нужна. Возможно, какому-то бедолаге повезет найти дорогой напиток. Я же мечтаю только оказаться одной в четырех стенах, чтобы осознать, на какое дно опустилась сегодня.