Глава 3

Отрываю глаза, резко садясь в постели. Длинные волосы падают на голую грудь, скрывая её. Касаюсь рукой, убеждаясь в отсутствии нижнего белья или сорочки.

Это не сон.

Больно врезаюсь пальцами в волосы у корней, царапая кожу головы. Смотрю на смятую простынь и подушку, хватаю одеяло, чтобы прижать к себе, прикрываясь. Наклоняю голову, впиваюсь зубами в ткань, чтобы заглушить надрывный стон, обжигающий горло. Не могу поверить, что сделала это.

К беспрерывной муке потери добавилось давление чувства вины. Тепло и лёгкость сменилось свинцовой тяжестью. Я никогда ещё не ненавидела себя с таким яростным отчаянием, как сейчас.

Неизвестность последствий заставляла живот тягостно скручиваться. Стыд буквально кричал о том, чтобы я осталась в кровати навеки. Можно подумать, что так ситуация решится сама собой. Напоминаю себе, что я взрослый человек, способный решить любую проблему. Но страх против воли парализует на несколько минут.

И всё же я поднимаюсь с кровати, потащив за собой одеяло, иду в душ.

Бледная кожа давно уже стала привычной. Затворнический образ жизни рядом с чахнущим мужем не способствовал здоровому бодрствованию. Сейчас же в отражении я смотрела на девушку с растрёпанными волосами и розовой кожей. На шее и руках виднеются синеватые отметины.

Откуда они взялись? Настолько крепкими были чужие объятия? Моего удивления не стало бы больше, даже если бы я вовсе не отразилась в зеркале.

Откидываю одеяло, забираюсь в душевую кабинку. Яростно кручу вентилем, словно стараюсь его оторвать. Шиплю, когда вода горячим потоком стекает по спине, касаясь чувствительных ягодиц. Хоть о ночи у меня остались лишь смутные воспоминания и ощущения, моё тело ещё долго будет хранить доказательства преступления против нравственных устоев общества.

Похороны. Секс братом покойного мужа. Что это, если не предательство?

Выдавливаю щедрую порцию геля для душа на мочалку, принимаюсь активно скоблить шею, руки, живот, но, сколько бы я ни старалась, от произошедшего мне никогда не отмыться, хоть кожу соскреби до костей.

Рука ускоряется, нажим становится сильнее. Я резко рванула по бедру, царапая. На глаза тут же выступают слёзы. Прислоняюсь затылком к стенке душевой. Подставляю лицо, позволяя слезам смешаться с потоком воды, маскируя их, хотя никто и так не увидит.

Я плачу, потому что осталась одна в этом мире. Плачу, потому что горе мешает нормально дышать. Плачу, потому что секундная слабость может обернуться катастрофой. Плачу, потому что предала и себя, и Марка.

Пусть он никогда об этом не узнает, я всегда буду помнить и винить себя. Моя совесть никогда уже не будет чистой, а прежде чем уснуть, каждый раз буду прокручивать позор в голове, во снах выискивая прощение.

К моему возвращению в спальню Ремо не объявился. Надежда на то, что он уехал, также сожалея и стыдясь, хоть и призрачная, но ещё теплится в груди.

Надеваю классические джинсы и блузу с рукавами, скрывая своё тело, словно пристыженное и опороченное. Закалываю влажные волосы в пучок на макушке. Глаза цепляются за собранный чемодан. Мои планы не изменились.

Стоит мне выйти в коридор, из-за угла выходит Бруно. Опускаю глаза в пол. Он не может не знать — это унизительно.

— Доброе утро, — вежливо приветствует он меня, никак не выдавая осведомлённости. В его руках поднос, а на нём лежит жёлтый бумажный конверт формата «А4». — Курьер доставил сегодня утром от сеньора Моретти.

— Спасибо, — коротко отвечаю, забирая документы. Я знаю их содержание, но всё равно открываю, чтобы проверить. Делаю глубокий вдох, собираясь с мыслями. После чего тихо спрашиваю, словно повысь я голос, дворецкий бросится на меня с упрёками: — Ты знаешь, где синьор Де Сантис?

— В кабинете.

Наклоняю голову в сторону, нахмурившись. Зачем ему понадобился кабинет Марка?

Обхожу Бруно, широкими шагами устремляюсь на первый этаж. Хоть я точно уверена, что в кабинете не осталось никаких важных документов, даже сейф я осмотрела, всё равно местонахождение Ремо вызывает нервный холодок в руках.

Дворецкий не ошибся: я услышала голос мужчины. Либо он разговаривал с немым оппонентом, либо по телефону. Заношу руку, чтобы толкнуть дверь, но замираю, прислушиваясь.

— Да, мама, — ровным тоном говорил Ремо на родном языке, — я понимаю, что стоит на кону.

Пауза свидетельствует об ответе собеседника.

— У меня всё под контролем. Я знаю, кто она, в отличие от Марко. — Не могу вдохнуть, словно кто-то резко сжал мои лёгкие. Она? Это точно про меня. — Да, у меня есть план, не волнуйся.

План?

Живот судорожно сокращается. По позвоночнику прошёлся ток, рассыпаясь на кучу мелких крупинок, поражающих нервы. Все части моего тела дрогнули, столкнувшись с ними.

— Она не представляет, с кем связалась. Это будет легче, чем я думал.

Осознание сказанного не заставляет себя долго ждать. Ответ получен по невидимому щелчку. Теперь всё встало на свои места. Сомнений быть не может: прошлая ночь была им подстроена.

Рот кривится. Оправдана ли цель? Нужно ли было растаптывать меня, при этом обливая грязью достоинство своего покойного брата?

Зло усмехаюсь, сжимая кулак, так и зависнувший у двери. Деньги не пахнут.

Ненависть к семейству разгорается с новой силой. Желание выбросить конверт с добрыми намерениями наполняет меня словно вазу холодной водой. Только вот цветы в неё никто не поставит. А если вдруг решится на это, колючие шипы роз оцарапают прозрачный хрусталь.

Войти в кабинет меня вынуждает ответственность за обещание, что я дала умирающему вместе с надеждой мужу. Не могла отмахнуться, сославшись на обман. Напоминаю себе, что больше не жертва, пусть больше не хозяйка поместья. Об этом пока знают только два человека.

— Августа может гордиться своим сыном, — едко бросаю я, с силой толкая дверь.

Ремо разворачивается, удерживая рукой телефон у уха.

— Перезвоню, — говорит он, затем сбрасывает звонок, убирая телефон в карман чёрных брюк.

На нём чистая белая рубашка, застёгнутая на все пуговицы. А волосы влажные после душа. При виде меня мужчина сдвигает густые брови, отчего на лбу прорезаются морщины. Но во взгляде нет и тени раскаяния, ровно как и той страсти, которая пленила прошлой ночью. Дымка развеялась вместе с рассветом, оголяя голую сгнившую реальность.

— Много услышала? — спрашивает раздражающе спокойно, а я сдерживаюсь, чтобы не закричать от гнева. Стискиваю зубы, раздувая ноздри, чтобы выдохнуть. С презрением задираю голову, пройдя вглубь кабинета.

Ноги дрожат. Чтобы скрыть это, я сажусь в хозяйское кресло. Со стороны это выглядело больше как по-детски наглядная демонстрация своего положения. Мне всё равно.

— Достаточно. — Кладу конверт перед собой, вижу, как на него опускается заинтересованный взгляд Ремо. Это придаёт мне уверенности. Выпрямляю спину. — Воспользоваться пьяной вдовой — умная стратегия, но что ты планировал делать дальше? Окружить заботой, чтобы я забылась, растаяла, может быть, влюбилась? — Не могу сдержать резкий выдох. — А потом незаметно подписала нужные документы? И вот я уже на улице, побираюсь, как и предсказывала твоя мать?

— Драматизируешь. — Ремо упирается ладонями в стол, возвышаясь надо мной. — Я бы оставил тебе что-нибудь, если бы ты хорошо попросила.

По коже прополз мерзкий холодок, заставляя каждый волосок встрепенуться.

— Ни за что, — выдавила я, сквозь тесно сжатые зубы.

— Да? — притворно удивляется. — А ночью тебе всё нравилось.

От унижения язык прилипает к нёбу.

— Ты просто воспользовался моментом! — резко встаю, так как больше не могу выносить давления его фигуры. — Я была пьяна и… А-а, — протянула, когда в голову пришла тревожная, но здравая мысль. — Ты мне что-то подмешал?

— Что? — Ремо отпрянул, словно его действительно шокировал мой вопрос.

— Когда ты подливал мне виски, — не торопясь, рассуждаю вслух, смакуя предположение, которое может без труда спасти мою совесть, — ты мог что-то туда подмешать. Снотворное? Психотропное? Наркотик? Что это было?

— Рехнулась? — вскинулся мужчина. — Я ничего тебе не подмешивал. Не знаю, что ты сама наглоталась, но не надо валить всё на меня. — Губы надменно поджимаются. — Мне не нужны препараты, чтобы соблазнить девушку. Всё, что ты делала, было по своей воле.

Он меня не убедил.

— Это легко проверить.

— Можешь делать, что хочешь. — Хищный взгляд заставляет колени дрогнуть, словно по ним ударили неврологическим молоточком. — Только мы оба знаем правду…

— Довольно! — Кулак врезается в стол. Конверт подскакивает, привлекая моё внимание.

За всё, что сделала эта семья, за то, как Ремо Де Сантис поступил со мной, за руки на моей шее и гнусные слова, брошенный в мой адрес — я могла разорвать документы, наказав их всех. Никто никогда не узнает. Только Марк…

Любой скажет, что свой долг перед ним я уже погасила. Но чтобы стать по-настоящему свободной, я должна выполнить ещё два пункта. Один из них прямо сейчас.

— Вот, — беру конверт и кидаю в руки Ремо.

— Что это?

— Это последняя воля Марка.

Обхожу стол, но понимаю, что переоценила свои силы. Прислоняюсь бедром к краю, скрещивая руки на груди. Карты снова в моих руках.

Ремо открывает конверт, одним движением вытаскивает бумаги. Его глаза становятся шире с каждой прочитанной строчкой. Почти комично, но мне не до веселья. Живот крутит.

— Перед смертью Марк о многом сожалел, — припоминаю вчерашний разговор. — В том числе, и о том, что это поместье не достанется наследнику Де Сантис.

Только об этом и думал. Уже будучи прикованным к постели он стал сильно походить на свою мать замашками, капризами и восхвалением родового величия. Мне придётся постараться, чтобы горечь от этого периода совместной жизни и самих причин женитьбы на мне не испортила мои воспоминания о супруге.

— Также он хотел укрепить твоё положение в компании. Говорил, что бросил тебя, не подготовив.

Мужчина продолжал изучать дарственные, а я объясняла, хотя сама не понимала, ради чего, да и не была уверена, что он меня слушает.

— Синьор Моретти не стал этого делать, так как не был уверен в том, что Марк был в здравом уме и твёрдой памяти.

Ремо посмотрел на меня, дав понять, что внимательно следит за моим рассказом. Я не радовалась его взгляду, не увидев взамен ничего кроме скепсиса.

— Он кричал во сне: мучили кошмары. — Я отворачиваюсь, потому что не могу смотреть на этого мужчину. Но слова продолжают литься, словно именно так найдут освобождение. — А за два дня до смерти он начал бредить. Разговаривал, звал незнакомых мне людей, постоянно о чём-то просил. Я даже не понимала, где были реальные просьбы, а где галлюцинации.

Крепче сжимаю руки на плечах, начав замерзать. Озноб добрался до нутра, подпитываясь тягостными воспоминаниями.

Все же мне удалось выделить два желания, которые я пообещала выполнить. Насмехаюсь над собой — чёртова золотая рыбка. Но вслух произношу лишь, обернувшись:

— Марк просил меня отдать тебе поместье и часть акций. Ровно столько, чтобы сделать тебя главным акционером, упрочив твоё место.

— А что ты сделаешь с оставшимися? — Мужчина подозрительно щурится.

— Они пока мне нужны, — серьёзно отвечаю. — Синьор Моретти был свидетелем, поэтому он может подтвердить волю покойного и её исполнение.

— У вас какая-то сделка? Ты и с ним спишь?

Меня словно окатило водой от нахальства и грубости вопроса. Благие намерения тут же испаряются, забрав с собой меланхолию. Я выпрямляюсь, не собираясь и дальше выслушивать оскорбления в свой адрес.

— В доме меня теперь ничто не держит. Буду молиться, чтобы никогда больше не пересекаться с вашей семьёй. Любые вопросы будут решаться через адвоката.

Самой сложной задачей стало обойти Ремо Де Сантис. Я даже задержала дыхание, проходя мимо, надеясь только на стойкость своего духа. Мужчина удерживал на мне свой взгляд, но я даже не старалась осмыслить его. Чувствовалась только смесь удивления, недоверия и раздражения. Я не оправдала его ожиданий, чего бы он там от меня не ждал.

— А как же то, что было между нами? — Вопрос догоняет меня у двери, больше похожий на брошенный напоследок топор в спину.

Я берусь за ручку, собираясь проигнорировать, но в последний момент решаю ответить.

— Ничего не было. Если кто скажет иное, я буду всё отрицать.

И всё же стоит мне выйти из дома, прихватив свой чемодан под грустные взгляды прислуги, ставшей мне семьёй, я достаю свой телефон, чтобы набрать знакомый номер.

— Габриэль, — обращаюсь я к ответившему мужчине, — подскажите, где можно сделать химико-токсикологическое исследование крови?

— Что-то случилось? — встревожился синьор Моретти.

— Нет.