Глава 23

Ева

Стучу в дверь, но не ожидаю, что он мне ответит. Любой контакт пресекается им в самом начале. Но я продолжаю делать робкие попытки, не давя и не настаивая.

Апатия встречает меня на пороге комнаты. Исайя сидит у окна и смотрит на улицу, где наш дворецкий, взявший на себя обязанности садовника, удобряет кусты роз.

Оглядываю комнату, отмечая, что в ней ничего не изменилось. Ни одна вещь не сдвинулась с места за эту неделю. Словно здесь по-прежнему не обитают.

Я, конечно, ожидала иного. Надеялась на любознательность и интерес, который, видимо, отсутствовал.

— Почему ты не играешь?

Исайя поворачивает голову, чтобы увидеть, как я касаюсь монитора компьютера, проходя мимо.

— Не хочу.

Его голос такой же медленный и меланхоличный, как и сам мальчик.

Сажусь рядом на широкий подоконник. Тоже наблюдаю за старательным Бруно.

— Руби жалуется, что ты ничего не ешь.

— Не хочу.

— Ты можешь сказать, что тебе больше нравится, и она приготовит это для тебя.

— Зачем ей это? — искренне удивляется мальчик, но затем хмурится. — Как я ей скажу? Она не понимает меня, а я её.

Мягко улыбаюсь ему, словно хочу приручить дикого зверька, действуя не спеша, без резких движений.

— Вот тебе стимул, чтобы выучить язык. Бруно согласился помочь.

— Почему?

— Что почему?

— Почему он хочет мне помочь? Почему она приготовит для меня? И почему ты забрала меня из детского дома и привезла сюда?

Едва заметно прикрываю глаза, делая вдох. Я знала, что у него будут вопросы, но думала к тому моменту их найти. Что-то достаточно убедительное, не травмирующее и так пострадавшее сердце ребенка. Его родители уже наворотили дел. Теперь придется долго расхлебывать. Не им.

Я сводила Исайю к специалисту. Вердикт меня порадовал: у мальчика не наблюдается отклонений. Мама не была с ним жестока. Она заботилась настолько, насколько могла. Травмой стала её смерть, но со временем он примет трагедию за факт, и научится жить. Повзрослеет.

Единственное, что я должна делать — это терпеливо направлять его в нужную сторону, уважать его границы и не давить.

— Тебе здесь не нравится? Ты не возражал против усыновления, и я решила, что тебе хочется уехать оттуда.

— Кому же не хочется? Я не идиот.

— Это точно.

— Но ты так и не ответила, — недовольно закусывает щеку изнутри.

— Потому что ты — сын Марка, — честно признаю. Конечно, это не всё. Но основная. Причин, почему я искала и забрала его, так много, одна вытекает из другой, и даже собирая в кучу, сложно понять. Особенно ребенку.

Он отворачивается и молчит долгие пять минут, казавшиеся вечностью.

— Мама говорила, что отец бросил нас из-за женщины. Это из-за тебя? Ты — та самая женщина?

Обида душит его, но я не имела отношения к несчастью, которое обрушилось на Натали.

— Нет, — мотаю головой. — Когда ты родился, мне было одиннадцать лет. Я познакомилась с Марком пять лет назад, но только в прошлом году узнала о твоей матери и о тебе.

Исайя теребит низ рубашки. Его ногти искусаны, где-то кровят заусенцы.

— Ты похожа на нее.

Киваю.

— Да, знаю.

Нижняя губа мальчика дрогнула, после чего он быстро поджал её.

— Но ты не она.

Снова кивок.

— Это я тоже знаю. А еще я знаю, что тебе нужно поесть. — Встаю, обвожу комнату пальцем. — Почему ты ничего не тронул? Не говори, что не хочешь. Причина точно в другом.

Исайя замялся. Закусил палец.

— Это чужое. Я не привык брать чужое. В детском доме за это наказывали.

Сердце сжимается, когда я представляю себе его жизнь в стенах казенного учреждения. Хочу коснуться его головы. Я бы даже обняла ребенка, если бы знала, что он не разозлится.

— Но ты больше не в детском доме. И в своей комнате ты можешь делать все, что хочешь. Можешь считать это подарком. Все твое, хоть вверх дном переверни, никто даже слово не скажет. Обещаю.

Я протягиваю ему оттопыренный мизинец, как делала в детстве с родителями. Меня это убеждало.

Исайя хмурится. И мне даже кажется, что он проигнорирует примирительный жест. Но мальчик все же медленно цепляется своим пальцем, скрепляя мое обещание печатью.

Маленькая победа, но я могу вздохнуть. Медленными шагами, но мы это сделаем — станем семьей.

— Давайте, я вам помогу?

Выхожу из дома. Опускаюсь коленями на рыхлую землю. Светлые джинсы тут же пачкаются.

— Вот еще, — заворчал пожилой мужчина, отмахиваясь руками в перчатках.

— Лучше к мальчишке сходи. Ни крошки во рту у него не было сегодня. Да и вчера почти ничего не ел. Голодом заморит себя, а мы виноваты останемся.

— Уже сходила, — вздыхаю, опустив плечи. — Он настроен враждебно и пассивно одновременно. Дадим ему время привыкнуть.

Ловлю неожиданно сочувствующий взгляд из-под круглой шляпы.

— Что за чума на твою голову — мужчины этой семьи?

Хмыкаю в ответ. Это правда. Но добавляю, припоминаю инцидент недельной давности:

— Женщины не лучше.

Теперь вздыхает дворецкий.

— Эгоистичные родители, а дети у них — одинокие зверята.

— Почему Марк не боролся за свою любовь? Меня же он смог оградить.

Бруно выводил удобрение, перемешал его с почвой. Я терпеливо ждала, привыкнув к продолжительным паузам в наших с ним разговорах. Только когда он закончил и отложил инструмент, поднял голову, чтобы прямо посмотреть на меня. Морщинки вокруг его глаз рассыпались паутинкой.

— Молод был, глуп и ведом. Августа веревки с него вила, пока не скрутила в жгут с такой силой, что ему стало больно дышать. От метаний душевных заболел. Тебя встретил, что-то щелкнуло. Появление лезвием оборвало удушье. Раз и свобода. — Опускает глаза на свои руки. — Да только мнимой оказалась.

— Потому что я не она.

Потупила взгляд. Краска залила щеки. И дело было не в палящем весеннем солнце. Самозванка.

Бруно накрываем мою руку своей, еще спрятанную в перчатку. Не обращаю внимания на грязь и удобрение, размазанные по коже — так меня поражают его слова:

— Ты лучше. Даже несмотря на обман и предательство, ты осталась рядом. — Открываю рот, чтобы возразить, но дворецкий быстрее: — И нет, деньги тут ни при чем. Уж я-то все видел. Пусть любовь у тебя была благодарная, — так ли это? — но ты до последней минуты платила ему за спасение.

Глаза защипало. Смотрю вверх, чтобы не превратиться в фонтан, который у нас во дворе отсутствовал. Или же в лейку для кустов Бруно. Мне нужно было это услышать. Маленькая девочка внутри меня слезно умоляет о поддержке.

Внимание привлекает приближающаяся машина. Сердце приветливо заныло в груди, когда я поняла, кто подъехал к моему дому.

— Помяни Пана, вот и он, — недовольно фыркнул дворецкий. — Этот мальчишка — прохвост. Он никогда никого не слушал. Августе не удалось его приручить. Никому не удастся.

Я же наблюдала, как Ремо снял пиджак, кинул его на сиденье, после чего поправил рубашку, закатав рукава. Только после этого двинулся в нашу сторону.

— Ты осторожнее с ним, — словно издалека доносится голос пожилого мужчины, ставшего мне отцом или дедом. — Видел я, как он на тебя смотрит. Будто десерт перед ним разложили. Как бы не пришлось тебе жалеть. Красив он, да и на Марко не похож. Смелый и дерзкий.

Не могу отвести глаз от уверенной походки и едва заметных движений рук.

Бруно фыркает:

— Уже влюбилась.

— Что? — недоумеваю. Но когда смысл доходит до сознания, широко распахиваю глаза.

Что?