Глава 31

Сжимаю телефон в руке до скрипа то ли костей, то ли пластика.

— Почему я об этом узнаю только сейчас?

Глаза буквально приклеились к статье в газете, в которой мое имя встречалось чаще, чем знаки препинания. Второе по популярности — Исайя и сам Марк.

Надо ли уточнять, что ничего хорошего я не прочитала ни о себе, ни о сыне, ни о муже.

В статье говорилось о том, как Марко женился на неизвестной девушке, отказался от сына. Упоминалось, что он оставил все состояние мне, переписав еще до смерти. Выражалось предположение, что я забрала его сына не просто так. Якобы это как-то связано с наследством. Одно противоречило другому, я даже запуталась в теории заговора. Еще посмаковали мою жадность. Пока я нежилась в лучах солнца и купалась в море у своей виллы, бедный мальчик прозябал в нищете и детском доме.

— Выпуск вышел вчера вечером.

— Мне поаплодировать работе прессы? — раздражаюсь сильнее. — Они шустрее тебя. Почему ты вчера мне не сказал? Или ты сам не знал?

— Я узнал вчера вечером, но не стал тебя тревожить.

— Не надо выбирать за меня! — прорычала я в трубку. — Тем более когда дело касается Исайи!

Могу представить его поджатые от недовольства губы. Как он потирает подбородок, разочарованно вздыхает:

— Ты сгущаешь краски.

— А ты, Габриэль, слишком много на себя берешь.

Знаю, что груба с человеком, который всегда был на моей стороне. Но его безликое участие в судьбах Натали и Исайи показало обратную сторону медали.

Он искренен со мной, или это выгода? Его симпатия могла быть причиной, но досада отдавала кислым привкусом.

— Я думал, ты считаешь меня своим другом.

— Да, считала, и считаю. Ты был мне опорой тогда, когда я ни на кого не могла положиться. Только на тебя. Но как ты вчера сказал, дружба дружбой, а работа — это работа. Я плачу тебе, Габриэль, не за то, чтобы ты меня оберегал на свое усмотрение. Это моя репутация и моего ребенка.

— Исайя не твой сын.

— Мой. Он живет под моей крышей, ест мою еду. Я несу за него ответственность. Кто я ему, по-твоему?

В дверь позвонили. Поднимаю глаза на часы. Сердце стукнуло, а живот заныл в предвкушении. Неужели он правда решил зайти утром?

— Эва, я понимаю, что вчера расстроил тебя, но ты должна понимать, что…

Открываю дверь, резко выдыхаю, когда на пороге правда оказывается Ремо. Ветер, ворвавшийся вместе с ним, вдохнул в квартиру и запах его геля для душа — свежесть морского бриза. Сразу захотелось оказаться на пляже, а не посреди шумного города. — Я перезвоню, — машинально обещаю, уже не слушая, что он говорил.

Сбрасываю вызов, поддаваясь гипнозу черных глаз, скользящих по моим собранным в пучок волосам, топу и коротким шортам.

Вчера одежды на мне было значительно меньше, но именно сейчас я чувствую себя голой.

На нем же привычный темный костюм и белая рубашка. Выглядел так, словно направлялся в офис, но передумал в последний момент.

— Не собираешься меня впускать?

Отхожу назад, освобождая дорогу, но Ремо делает один широкий шаг, настигая меня, словно броском кобры. Его рот накрывает мои губы, а руки стискивают талию. Кто-то сверху зажигает спичку — так быстро загорается страсть.

Мы вваливаемся в квартиру, оказываясь в гостиной-студии. Кухня совмещена с залом, откуда как лучи от трапециевидного солнца уходят четыре двери: три спальни и ванная комната. Вторая же ванная выходила из хозяйской комнаты. Высокие окна и потолки. Дом не был новым, но недвижимость в этом районе имела вескую цену.

Свет из окон заливает студию. Ремо пожирает меня, будто я завтрак, который он пропустил. Руки жадно скользят по моим бедрам, забираясь под короткие штанины шорт.

Упираюсь в его плечи, едва не уронив телефон, который по-прежнему зажат в руке. С трудом отклоняю голову, чтобы выдохнуть:

— Подожди.

Ремо не собирается медлить. Язык заскользил по моей шее. Я сильнее изогнулась.

— Нам надо поговорить.

Вырываюсь, поворачиваюсь к нему спиной, кладу телефон, упираясь руками в столешницу. Мужчина прижимает меня к ней, давя грудью на мою спину. Пальцы забираются под топ, проводят по животу. Горячее дыхание обжигает уши вместе с уколом его зубов.

— К черту разговоры. Я хотел тебя слишком долго, чтобы теперь тратить время на болтовню.

Бью рукой по газете. Затем запрокидываю голову, подставляя шею для болезненной ласки, от которой по позвоночнику заструился ток.

— Ты это видел?

— Да.

Твердые руки сжимают мою грудь.

— Ты знал, что вышла программа?

— Нет, я не следил.

Дышу часто, теряю мысль, но старательно ловлю ее за хвост.

— Тебе все равно?

— Этого следовало ожидать. Тебя это волнует?

— Почему тебя это не волнует?

Пальцы отрываются от груди, наигравшись, чтобы двинуться вниз. Ремо расстегивает пуговицу, поддевает шорты и уверенно юркнул в трусы. Стон огибает комнату, возвращаясь ко мне. Жмурюсь.

— Хочешь, можем подать на них в суд за клевету?

— Какую клевету? — качаю головой, наслаждаясь его пальцами, ласкающими увлажнившиеся складки, забираясь глубже. — Это… почти правда.

— Тогда это не имеет смысла.

— Я переживаю за Исайю. На нем это не должно отразиться.

Не даю себе расслабиться, борюсь с пеленой возбуждения. Но проигрываю, ощутив ягодицами его твердый член. Он вдавливается в меня в поиске убежища, но между нами несколько слоев одежды. От который Ремо решает меня избавить, потянув шорты вниз. Перешагиваю через них, оставив на полу.

Мужчина разворачивает меня к себе, чтобы рывком посадить на столешницу.

Пальцами треплю его прическу, целуя и сплетаясь языками. М-м, блаженство.

— Давай уедем? — неожиданно предлагает Ремо, покусывая мою нижнюю губу.

— Что? Куда?

— На острова. Туда, где нет газетчиков и интернета.

Протестую:

— Но у Исайи еще идут занятия. Учебный год не закончился.

— Какая разница?

Развязываю его галстук, путаясь в полосках, приступаю к пуговицам. Ремо покрывает мое лицо поцелуями, жамкая мои ягодицы, как кот, едва не мурлыча.

Я не сразу замечаю звонок. Телефон вибрирует на каменной поверхности, комнату сотрясает рингтон.

Ремо разочарованно хрипит, когда я тянусь рукой к смартфону:

— Оставь. Если это Моретти, я его убью.

Возбуждение сходит на нет, как по щелчку пальцев, когда я вижу номер и подпись.

— Это директор школы. — Быстро нажимаю «принять», прочищаю горло, чтобы ответить: — Алло. Да, это я.

Ремо хмуриться, видя, как меняются мои эмоции. Лицо бледнеет, а глаза распахиваются.

— Хорошо, я скоро буду.

Выключаю вызов, упираюсь лбом в плечо мужчины:

— Меня вызывают в школу. Исайя подрался.

Ремо

Кошусь на Эву, сидевшую на соседнем сиденье. Она молчала, пока собиралась, пока мы садились в мою машину, пока ехали, сжимая пальцами сумку до побелевших костяшек. Все, что было в её голове оставалось загадкой для меня. Она злилась? Была расстроена? Или все одновременно?

Школа находилась недалеко, я остановился у ворот, нагло решив, что никому не помешаем. Хотя меня не волновала эта вероятность. Как и Эву.

Она выскочила из машины, словно ужаленная. Бросилась к школе, лихо преодолев ступени, ворвалась в здание. Я едва поспевал за девушкой, когда её каблуки бились об кафель поворот за поворотом. Она знала, куда следовало идти.

Приемная директора частной школы встретила нас учебной тишиной. Исайа сидел на классическом диване, напротив секретарского стола, виновато опустив подбородок, вжав шею в плечи.

Настрой вдовы настораживал, я поймал её за плечо, чтобы остановить: что бы она ни собиралась делать. Но Эва отмахнулась от меня, целеустремленно кинувшись к мальчишке, протянув руки. Я морщусь, ожидая нападения. Но удивленно моргаю, когда она обхватывает его лицо, поворачивает из стороны в сторону, взволнованно спросив:

— Ты в порядке?

Исайа изумленно вылупился, глядя на девушку, вертевшую его голову, словно тряпичную куклу. У парнишки ссадина на брови и разбита губа. Больше увечий не наблюдалось.

— Сильно болит?

Взмах светлыми ресницами.

— Нет.

— Поехали в больницу. Тебя надо проверить. Вдруг сотрясение мозга...

— Я в порядке.

Эва всхлипывает и делает то, что я точно не ожидал. Обнимает мальчишку, прижимая его к своей груди.

— Снова меня напугал, — выдыхает девушка, целуя его в макушку.

— Я не специально, но он…

Эва отстраняет его так же быстро, в момент становясь серьезной.

— Расскажи мне все. Что произошло? Что он сделал?

Исайа поджимает губы, сдвигая брови, отрицательно мотает головой. — Расскажи, — требует Эва. — Мне нужно знать, в чем ты виноват.

— Зачем? — ощетинивается ребёнок. — Чтобы точно знать, за что отправишь меня обратно?

— Чтобы защитить тебя. Мне нужно точно знать, что случилось, чтобы отстаивать твою позицию. Как адвокат.

Мальчик замялся.

— Он говорил о тебе…

Его глаза забегали по комнате. Увидев меня, смутился еще больше. Щеки заалели. А вот Эва настороженно замерла. Её спина выпрямилась. Она явно приготовилась.

— Обо мне?

Голос бесцветный, но не от отсутствия эмоций. Девушка старательно подавляла их. Но зная её не первый день, уже могу считать признаки волнения.

— Да, он говорил, что ты… — сконфузился парнишка, не зная, как сказать, — что ты… с моим отцом… он назвал тебя…

Все в этой комнате понимали, что именно было сказано. Новость, появившаяся утром, все-таки повлияла на мальчишку, как и предсказывала Эва. Виню себя за то, что сам не подумал и не прислушался.

Глядя на племянника чувствую себя не в своей тарелки еще за то, что не связывался с ним. Я говорил ему, что он может позвонить мне, но сам не искал встречи.

В частности из-за девушки, находящейся рядом с ним. Но Исайа нуждается в мужском плече. И я собирался его подставить. Хотя для этого мне надо вырвать его из цепких когтей вдовы. А это будет гораздо сложнее.

Красивый точеный женский подбородок поднимается выше: я вновь вижу аристократизм и девушку, знающую себе цену. Противнику лучше поднять белый флаг. Сердце в груди гулко бухает, я делаю вдох, чувствуя, что со мной что-то не так.

— Он оскорблял меня?

— Да.

Исайа часто моргает, смотря на свои ботинки.

— И ты решил меня защитить?

— Да.

— Почему?

— Что?

Мальчик вскидывает голову, не понимая. Эва же закусывает нижнюю губу, пряча улыбку. Но вспыхнувшие глаза не скроешь. Она довольна.

— Почему ты защитил меня? Ты каждый день говорил, чтобы я вернула тебя в детский дом. Ты не хочешь быть здесь со мной.

Паренек шмыгает носом, его глаза увлажнились. Он стирает слезы рукавом, выглядя при этом по-детски невинно и искренне.

— Хочу, но я боялся, что ты не хочешь, но ты… вчера…

Исайа вновь оказывается в женских объятиях. Эва утыкается носом в его волосы. Она тоже плачет, поглаживая худенькие плечи.

Я о чем-то не знаю. Событие мне известно, но вдова утаила парочку деталей. Все же сейчас я лишь свидетель, сторонний наблюдатель.

— Я не врала вчера, — голос хриплый от слез. — Все правда. И я никогда не отправлю тебя обратно. Ты всегда будешь со мной. Я обещаю тебе.

— Клянешься?

Исайа выныривает из кольца её рук, чтобы посмотреть в серые глаза. Эва серьезно кивает:

— Клянусь.

Мальчику этого достаточно. Он возвращается, и девушка позволяет ему это, стискивая сильнее.

Неловко от этой идиллии. Когда они успели так сблизиться?

Спустя несколько минут, Эва поправляет волосы парнишки, затем свое платье, прочищает горло.

— А теперь давай решим нашу проблему.

Ева

Эмоции бурлили и кипели во мне. Всю жизнь я билась только за себя. У меня никогда никого не было. Но сейчас я готовилась отстаивать права своего ребенка. Это придавало мне сил.

Ради видимого приличия стучу в дверь, ведущую в кабинет директора, хотя готова вынести её с ноги. В ответ слышу, что могу войти. Что я и делаю, размашисто шагая внутрь.

В комнате только пожилая худосочная женщина в классическом брючном костюме, с уложенными окрашенными светлыми волосами.

Русская иммигрантка. Такая же, как и я. Вышла замуж за итальянца и оказалась в стране по форме напоминающей сапог.

Она уже смотрела на дверь, ожидая меня.

— Доброе утро, синьора Де Сантис и… — подведенные глаза широко раскрываются при виде моего спутника, — синьор Де Сантис?

— Доброе утро, — вежливо здоровается тот, на что я лишь беззвучно фыркаю. Я же отозвалась иначе:

— Утро омрачилось неприятными известиями.

— Точно сказано, — подхватывает синьора директриса, пафосно имитируя итальянский акцент, раздражая нервные клетки, — я была крайне удивлена и расстроена событиями. В нашей школе не принято махать кулаками. Это нонсенс.

— Да что вы? — не могу удержаться от язвительных вопросов и высказываний. — Видимо, у вас принято позволять себе оскорбительные выражения в сторону учеников и их родителей. Так где же второй участник драки и его родители?

Я подошла к стулу, стоящему напротив директора через стол, сжала пальцами резьбу на спинке, представляя, что это её шея. Второй день закипаю, как чайник на плите. Именно так ощущается родительство? Когда желание защитить становится нуждой.

— Димитрий — хороший мальчик. Понимаете, он был вынужден защищаться.

Пальцы сжали дерево до скрипа. Шея бы не выдержала.

— То есть наказан только мой сын?

— Ваш пасынок набросился на одноклассника. Такое поведение нужно пресекать.

— Мой сын, — выделяю я, клацнув зубами, — среагировал на оскорбление в свой и мой адрес.

Волосы на загривке стали дыбом, когда я явственно ощутила спиной напряжение Ремо, то ли из-за высказываний директрисы, то ли из-за моей поправки. Я не говорила ему, что мы нашли общий язык, хотя он и не спрашивал. Для него это, должно быть, необъяснимо и абсурдно удивительно.

— Да, я не отрицаю конфликт, но и вы должны понять. Они же дети, а сегодня утром все новостные газеты говорили о вашей семье…

От возмущения мои ноздри раздулись, я открыла рот, чтобы извергнуть гнев, который очистит их праведным огнем. Но в разговор вмешивается Ремо, выходя из-за моей спины, вставая рядом, плечом к плечу, как равный товарищ в схватке.

— Что-то я не припоминаю их в выпуске «La Repubblica» или же в «ANSA». Вся эта грязь смакуется в желтых изданиях, специализирующихся на сплетнях и слухах. — Лицо директрисы побагровело. А голос мужчины льется мелодично, словно хорошо отрепетированный сонет. Он знал, какой эффект производят его слова, как и внушительная фигура. Не могу отрицать его бахвальство, но сейчас и я наслаждалась им. — Что же читают ваши дети или их родители? Вы же должны понимать, что наши адвокаты уже начали работу. Мы подаем в суд на все эти издания. На ваших родителей тоже написать заявление за то, что они позволяют себе повторять порочащую достоинство нашей семьи и непроверенную информацию?

Глазки забегали в поиске примирительного ответа.

— Да-да, к-конечно, я понимаю.

Поправляю волосы, хотя в этом нет необходимости. Затем уточняю:

— И вместо того, чтобы урегулировать этот конфликт в рамках школы, вы вызвали только меня, и наказанию хотите подвергнуть только моего сына?

Вскользь смотрю на Ремо, чтобы увидеть его реакцию, но ничего не вижу. Броня твердо держит эмоции. Я столько раз назвала Исайю своим ребенком, что ни у кого не должно остаться сомнений. В том числе и у него самого, примостившегося у входной двери, ожидая вердикт.

Мой голос подрасслабил женщину. Ее плечи слегка опустились, а цвет лица принял естественный оттенок. Меня она не опасалась, вернувшись к привычной манерности, которую старательно перенимала у итальянцев все эти годы.

— Все же мальчик не привык решать вопросы словами ввиду его проживания в детском доме.

Перед глазами побелело. Зубы сжались до боли. От того, чтобы наброситься на выдру, посмевшего затронуть несчастье моего ребенка, меня удержало грозное рычание Ремо. И вот уже он не стоит рядом, а едва заметно выходит вперед, защищая нас с Исайей своей широкой спиной.

— Вы знаете, что в совете попечителей вашей школы есть дочерняя компания Де Сантис?

Прозвучавшее наименование ни о чем мне не сказало. Делаю глубокий вдох, видя, как бледнеет физиономия злыдни. А Ремо делает то, что и я в парке аттракционов — козыряет своим могуществом и имуществом. Это более подло, чем кулаки. Но разве директриса не хотела конструктивный диалог?

— Я не знаю, кем являются родители мальчика, который остался безнаказанным, но и у нас неплохие возможности.

Смотрю на Ремо. Часы в моей голове тикают, но уже не отмеряют таймер бомбы. Тик-так. Тик-так. Вдох. Выдох.

Я бы и сама нашла управу на эту горгулью. Но тело постепенно расслабилось, а душу словно смазали теплым сливочным маслом и посыпали сахаром.

— К-конечно, — вновь заикнулась женщина. — Вы должны понимать, что, э-э, я не хотела… эм, обвинять Исайю, — вскидываю брови, когда она вспоминает имя детдомовского мальчишки. — Но нужно объяснить, что в обществе обычно все проблемы можно решить словами.

— Я не умоляю его вины, — признаю, ведь сын правда напал на одноклассника. — Я забираю его, но дома обязательно поговорю с ним о том, как нужно решать проблемы.

Мегера выдыхает, решив, что тема закрыта.

— Тогда вопрос закрыт, Исайя может оправиться домой, а завтра прийти в школу с новыми силами.

Качаю головой, растягивая губы в кривой улыбке.

— Вы неправильно поняли. Я забираю своего сына из вашей школы. Мы найдем другое учебное заведение… — Замолкаю, но решаю уколоть напоследок: — Которое будет больше подходить статусу семьи Де Сантис.

Директрису перекосило от гнева. Она вспыхнула, вскочив, чтобы остановить или же догнать оскорблениями. Но мы уже покинули кабинет, зашагав по коридору. Оказавшись на улице, оборачиваюсь, чтобы посмотреть на здание в целом.

— Надеюсь, ты не собираешься прекращать финансирование? Все-таки дети не виноваты в том, что их директор — шовинист.

Ремо надевает солнцезащитные очки.

— Нет, но собираюсь поднять вопрос об ее должности. Уверен, найдутся кандидат с более прогрессивными взглядами.

Садимся в машину, Исайя занимает пассажирское сиденье сзади, довольно оглядываясь. Ремо смотрит на него в зеркало заднего вида.

— Полагаю, учебный год подошел к концу. Теперь мы можем улететь на море.

Морщусь от яркого солнца.

— Мы живем на море.

— Это другое.