Глава 32

Солнце пощипывает кожу. Потягиваюсь, приподнимаюсь на шезлонге. Протягиваю руку, аккуратно беру огромную прохладную креветку за хвост, подношу ко рту, чтобы откусить и посмаковать соленый вкус морепродукта.

Облака не скрывали прекрасное голубое небо, а вода в бассейне у моих ног казалась хрустальной. Я уже искупалась, и теперь капли воды вперемешку с потом блестят на моей коже.

— Это лучше, чем сидеть за партой в душном классе с косящимися одноклассниками.

На соседнем шезлонге вальяжно развалился Ремо, занимая широкими плечами всю спинку лежака. Его кожа и так бронзового оттенка блестела в лучах яркого солнца на берегу индийского океана. На глазах широкие темные очки, а линия волос от живота уходила в яркие шорты-плавки.

Его тело тоже было усеяно мелкими крапинками. Приходилось сдерживаться, чтобы не смазать их ладонью. Все-такие рядом был Исайя.

Оглядываюсь, провожая вынырнувшего из бассейна сына, скрывшегося в отеле.

— Ему все равно придется ходить в школу. Только теперь мне надо искать новую. Опять.

— Школ много. — Ремо отпивает освежающий коктейль, затем ставит его обратно на столик. — Выбери лучшую.

— Много, — соглашаюсь, вздыхая. — И лучшую выбрать не проблема. Но нужна русскоязычная. Мы как раз покинули самую хорошую.

Это ничуть не смутило мужчину, он лишь пожал плечами.

— Исайа выучит итальянский, это в его крови.

Морщу нос. Затем поправляю съехавшие маленькие круглые очки.

— Почему бы тебе не заняться его обучением? У Бруно опустились руки.

Смешок Ремо вызывает любопытство.

— Разве этот старик умеет сдаваться? — Он признал, что у Исайи твой характер.

— То есть Де Сантис?

— Да, Бруно говорит, ты — копия своего отца.

Мужчина напрягся, отчего пресс и мышцы на руках поджались.

— Что еще он рассказывал?

— Больше ничего, — поспешно отвечаю. Смотрю на него, спрятав глаза за очками. Беру свой розовый коктейль с плавающим цветком, мешаю лед в бокале: — Если я спрошу, ты ответишь?

Ремо колеблется.

— Смотря что ты хочешь узнать.

— Марк никогда не рассказывал про вашего отца.

Густые брови сдвигаются, но мужчина все же признает:

— От меня ты многого не узнаешь. Я был слишком мал, когда он умер. Единственный, кто знал отца достаточно, чтобы поделиться — это Бруно.

— Он не расскажет, ты же знаешь.

— Я помню лишь отрывки. Они как вспышки. Не знаю, могу ли я им доверять.

Я молчу, ожидая и не торопя, давая ему время на размышление. И оно оправдывается неожиданной откровенностью, которую я старательно впитала в себя.

— Ничего глобального. Только их ссоры с матерью. Они оба были поглощены собой, дети нужны были для наследия и приличия. Марко — ожидаемый первенец, я — подстраховка, а Джио… — Мужчина кривит губы. — Она вообще не планировалась. Неожиданность, да еще и девочка. — Кожа покрывается мурашками от волны обиды за нее и Ремо. Маленькие дети, нуждающиеся в любви, но не получившие её. Я могла их понять. — Отец не обрадовался, мать тоже. Я всегда рос в тени Марко, но Джио вовсе никогда не интересовались. Нас даже назвали созвучно имени старшего. Марко, Ремо и Джованни, сокращенно Джио. Теперь она из кожи вон лезет, чтобы заручиться поддержкой матери. Хочет хотя бы так ощутить себя важной. — Ремо садится, снимает очки, упирается локтями в колени. — Я не верю, что у нее получится. Мы с ней все равно останемся в тени сына, пусть уже мертвого.

Я вздрагиваю, когда меня окатывает волна брызг. Ремо резко срывается с шезлонга, чтобы обхватить мой затылок и запечатлеть страстный влажный и быстрый поцелуй на моих губах. Затем рычит, пока круги расходятся по воде, а Исайя всплывает после своего прыжка с разбега. Его шепот окатывает меня жаром.

— Santo cielo! Ты такая сексуальная в этом купальнике. Я едва сдерживаюсь, чтобы не затащить тебя в угол… Сегодня я точно приду к тебе ночью. Жди меня.

Он ныряет следом за ребенком, пока не опомнилась. А дальше я сижу, хлопая ресницами. Растерянная наблюдаю за смеющимся мальчиком, пытающимся утопить взрослого мужчину.

Им весело, а у меня предательски заныл живот. День только начался, но я уже мечтаю о ночи.

Заламывая пальцы, вихляю по комнате кругами. В десятый раз подхожу к зеркалу, чтобы посмотреть на себя. На мне легкий шелковый халат, а под ним еще более тонкая короткая полупрозрачная сорочка. Волосы я распустила, но косметику решила не накладывать, посчитав это перебором. Со стоном отхожу, смотрю на широкую кровать.

В первый и последний раз мы занимались сексом на постели в ночь похорон. Я смутно помню произошедшее, а то, что помнилось, старалась забыть. Но память настырно возвращала мне образы переплетенных тел.

Ремо не был груб или жесток со мной, даже несмотря на свою враждебность. Да и я не вела себя как жертва. Обоюдно и с удовольствием. Сейчас я принимаю это, разрешая думать и вспоминать.

Волнение бурлило в груди, не давая мне расслабиться. Я даже поужинать не смогла под многообещающим взглядом смоляных глаз. Их обладатель должен был вот-вот прийти.

Стоило об этом подумать, как ручка устремилась вниз. Он решил не стучать. Возомнил себя хозяином.

Я шагнула навстречу, когда дверь полностью распахнулась и на пороге застыл Ремо в мягких штанах. Это все, что я успела рассмотреть.

Сильные руки окутали меня стальными канатами, а жаждущий рот врезался в мои губы, мгновенно лишая меня возможности дышать. Я вжалась в оголенный торс, мысленно благодаря его за то, что он решил не надевать рубашку.

В наших поцелуях никогда не было нежности и налета романтики. Мы впиваемся, кусаемся, жадно высасываем души, словно хотим добраться до нутра, чтобы оставить на нем свой отпечаток.

Зубы сталкиваются, языки требовательно ищут ответ. Я впиваюсь ногтями в его плечи, награжденная стоном.

Наши тела падают на кровать, утопая в мягком матрасе. Я извиваюсь под мужчиной, раздвигая ноги, чтобы скорее ощутить всю силу его возбуждения.

В моменты, когда он касается меня, чувствую себя желанной, нужной, необходимой, как вода, как воздух, как сама жизнь.

И я требовательно отдаю ему себя без остатка. Мои ладони круговым движением ласкают плечи, спину, член, натянувший ткань брюк. Дрожь проходит по его телу, вызывая её во мне.

— Я не могу больше, cara, — полурычит-полустонет Рено, отодвигая край халата и утыкаясь носом в ключицу. — Если я прямо сейчас не войду в тебя, то взорвусь.

Опускаю штаны, высвобождая эрегированный член, под стон мужчины.

Едва различимый звук не сразу привлекает мое внимание. Кровь стучит в ушах слишком громко.

Ремо не замечает, тянет поясок моего халата, но я останавливаю его руку:

— Подожди.

Темные брови вопросительно приподнимаются. Я же прислушиваюсь, уверенная, что мне показалось. Но стук в дверь повторяется. А затем слышно голос Исайи:

— Эва? Ты не спишь?

Ремо тоже слышит. Он чертыхается, затем потерянно смотрит на меня. Будь у меня время, я бы посмеялась над комичным выражением на его лице. Но мы подскакиваем на кровати, отчаянно пытаясь найти выход из ситуации.

Я подбегаю к двери, приоткрываю её, чтобы увидеть мальчика в одних трусах, переминавшегося с ноги на ногу в общей гостиной.

— Нет, не сплю, — отвечаю на его вопрос, стараясь скрыть запыхавшийся голос. — Что-то случилось?

— Я не могу заснуть. Новая комната. И мне… страшно. — Большие голубые глаза жалобно смотрят на меня, заставляя мое сердце сжаться. — Можно я переночую у тебя?

— Конечно, — спешу обрадовать, а сама кошусь на кровать, отмечая, что Ремо встал на ноги, и теперь разводит руками, безмолвно спрашивая, что дальше. Я указываю ему на балкон, закрытый темными шторами.

Когда Исайя заходит в спальню, мужчина скрывается на балконе, и только шторы тихо колышутся, помня его руки.

Сын забирается на смятую постель. Стараюсь не думать о том, что только что на ней происходило.

Я ложусь рядом с мальчиком, укрывая его одеялом. Дыхание постепенно замедляется. Мягко спрашиваю:

— А когда ты впервые ночевал на вилле и в квартире, ты тоже боялся?

Он кивает.

— Почему тогда не пришел?

— Не доверял, — серьезно отвечает ребёнок, вызывая у меня улыбку. Глажу его по голове. Короткие волосы, подстриженные опытным парикмахером, очень ему шли.

— Я рада, что теперь ты мне доверяешь.

Он немного помолчал, видимо, подбирая слова или решаясь на сам вопрос. Замявшись, он все же произносит:

— Ты правда не отправишь меня обратно?

Судорожно выдыхая, притягиваю мальчишеское тельце к себе, обнимая. Целую его в лоб, искренне отвечая:

— Никогда. Ты — мой сын, поэтому будешь жить со мной, пока не вырастешь и не захочешь переехать.

— Не захочу, — с детской непосредственностью заявляет он, прижимаясь ко мне. Я смеюсь, принимаясь боюкать, покачивая из стороны в сторону:

— Можешь спать спокойно. Здесь тебя буду охранять я.

— Я тоже буду тебя охранять, когда вырасту, — обещает Исайя.

— Я тебе верю. Конечно, ты вырастешь самым сильными, и самым умным.

— Достаточно быть просто сильным.

— Нет, мой милый. Сила решает не все. Если ты будешь умным, то сделаешь так, чтобы никто не полез к тебе. А тогда и сильным быть не нужно. Тебя и так будут боятся.

— Как дядю Ремо? — Глаза мальчика восхищенно заблестели.

— Именно.

Поражаюсь, как быстро они нашли общий язык. Возможно, этому способствовало отсутствие надменности в разговоре. Ремо не смотрел свысока или холодно, он вел живую дискуссию, вникая в слова ребенка. Я надеялась, что так будет и дальше. Исайе нужен наставник-мужчина. Им не мог стать ни Габриэль, ни Бруно.

Задумавшись, не замечаю, как сын засыпает. Не двигаюсь, давая ему глубже окунуться в мир фантазии и грез. Затем все же перекладываю на кровать, любовно поместив голову на подушку и укрыв одеялом.

Поднимаюсь, подхожу к шторе. Заглядываю внутрь, чтобы убедиться: Ремо сидит в широком кресле на балконе. Выхожу, прикрыв за собой дверь.

— Все хорошо?

Не знаю, чего я ожидала. Возможно, упрека, но никак не волнительный вопрос.

— Да, он просто боялся засыпать в незнакомом месте.

— Вы очень близки.

Снова не упрек, даже скорее восхищение.

Подхожу к перилам, смотрю на непроглядную морскую гладь, наслаждаюсь легким бризом.

— Это вышло само. Стоило открыть свое сердце, показать, что я рядом, как он сам потянулся ко мне.

Ремо подходит вплотную. Руки накрывают мои поверх перил. А затем мягко проводя по коже, скользят на мою талию. Халат распахивается.

— Нас увидят.

— Кто?

Вокруг правда не было ни души. Дорогой отель, номер люкс. Уединенный балкон. Двое людей, которые больше не в силах контролировать желание.

Я прогибаюсь, сильнее хватаясь за перила и выпячивая задницу.

Ремо поднимает край халата и сорочки, убирает край трусиков сторону, входя в меня медленно, слишком медленно. Я опускаюсь на его член, замирая, ощущая наполненность. Моя плоть растягивалась под него.

Ремо не шевелился, пока я сама не начала ерзать. Казалось, он только этого и ждал. Движения ускорились. Толчки стали быстрыми и резкими, к нашему общему облегчению находя нужную амплитуду.

Руки обхватили мои бедра, чтобы раз за разом насаживать меня на себя. Запрокидываю голову, волосы касаются спины. Мужчина собирает их в хвост, чтобы оголить шею для поцелуев и укусов, а также чтобы управлять мной.

Стискиваю зубы, сжимая стоны, проталкиваю их обратно в горло, из которого они продолжают вырваться. Пах шлепает о мои ягодицы. Толчки становятся такими сильными, что приходится напрячься, чтобы не улететь вперед. Сжимаю скрытые мышцы, чтобы вобрать все ощущения до капли. Не могу думать от кайфа, кружащего голову.

Ремо обхватывает меня рукой, прижимая к груди, удерживая пальцами второй руки мой подбородок. Указательный палец пробирается в мой рот, я обхватываю его зубами, провожу по ему языком. Опускаю правую руку себе между ног, принимаюсь тереть клитор, ускоряя приближение локомотива, несущего я на всех порах. Тело вздрагивает. С Ремо мне не страшно пробовать.

Мужчина рычит, затем стонет.

— Что ты со мной делаешь?

Я не отвечаю, слишком занята пальцем во рту и между ног.

Влагалище горит от проникновения. Низ живота плавится, наполняясь колючими звездами, готовыми в любую секунду рассыпаться.

Это происходит, на миг лишив меня всех органов чувств и даря при этом яркое удовольствие, от которого подогнулись колени. Откидываю голову на широкое плечо, отдаваясь на его милость.

Оргазм едва не сбивает его с ног. В последний момент он прислонился спиной к стене, удерживая нас в вертикальном положении.

Мы просто стоим молча и дышим, приходя в себя. Руки продолжают удерживать меня, мягко поглаживая. Я прикрываю глаза, чтобы продлить момент уединения.

Но дымка рассеивается, и я отхожу первой. Ремо не противится. Он ошалело качает головой, а затем, не стесняясь, признает:

— Каждый раз, когда я думаю, что лучше уже некуда, это происходит.

Скромность опутывает меня праведными цепями. Я краснею, поправляя халат.

— Думал, что мне хватит двух-трех раз, но больше ни в чем не уверен. — Он тянет ко мне руки, и я послушно вступаю в кольцо. Губы мягко покрывают мое лицо поцелуями. — Я приду к тебе завтра, и послезавтра, и послепослезавтра…

Низ живота тяжелеет от его обещаний. Я прикрываю глаза, упиваясь лаской.

— Но начала тебе нужно выбраться отсюда.

Я его рассмешила. Грудь подрагивает, когда он подыгрывает:

— Это самое сложное.

Не видела ничего прекраснее индийского океана. Вода такая чистая, что со второго этажа частной яхты я видела обитателей подводного мира.

Заливистый смех оторвал меня от созерцания морской фауны. Я опустила глаза вниз на первый этаж, чтобы увидеть Исайю, лежащего на палубе, тяжело дыша. Над ним возвышался Ремо, загораживая мальчика от солнца. В его руках баскетбольный мяч, а позади корзина на стойке. Очередная партия закончилась падением игрока. Усмехаюсь.

Кто бы мог подумать, что эти двое — заядлые любители спортивных игр. За неделю, проверенную на острове, я узнала, почему моему сыну так тяжело давалось обучение. Такой подвижности я никогда не встречала. Он не мог усидеть на месте дольше получаса. Энергия бурлила в нем, словно горная речка, преодолевающая склон за склоном, поворот за поворотом. И при этом любознательность бежала впереди.

Я не ожидала, но Ремо смог найти подход к ершистому мальчишке, вступающему на лестницу переходного возраста.

Они без конца плавали, бегали, играли — выносливости можно только позавидовать. И при этом Ремо часто говорил на итальянском, комментируя и объясняя. Живая речь нравилась сыну больше, чем учебники. За дни, проведенные с дядей, он выучил больше, чем за месяц с Бруно и учителями.

Исайя больше не приходил по ночам. Измученный, но довольный, он засыпал с полным желудком, стоило голове коснуться подушки.

А вот Ремо заглядывал ко мне каждую ночь. Но всегда уходил, когда я засыпала. Совру, если скажу, что меня это не тревожило. Словно разделять со мной сон было чертой, которую мы не должны пересекать.

Подтянутое тело сильнее загорело и вспотело. На нем не было футболки или рубашки, я могла любоваться широкими плечами и узкими бедрами. Уже молчу о кубиках на его животе…

Мужчина чувствует мой взгляд, смотрит наверх. Он опускает очки, чтобы подмигнуть мне. Краснею, переключая внимание на сына.

Он тоже без майки. В цветастых шортах, которые он сам же выбрал в соседнем с отелем магазине. Его худенькое тело загорело, а расслабленное лицо больше не выдавало затравленного зверенка. Он машет мне рукой, я отвечаю ему тем же, широко улыбаясь.

Ремо подает ему руку, за которую мальчишка ухватывается, чтобы встать на ноги. Они разыгрывают новую партию, а я возвращаюсь к лицезрению рыбок различных цветов и форм, удивляясь причудливости природа. Волосы треплет небольшой ветер, поднимаю лицо навстречу солнцу, радуясь его жаркому вниманию.

Не менее горячие руки обнимают меня, придвинув к твердой груди. Я прижалась на секунду, наслаждаясь объятиями, но тут же встрепенулась: — Исайя увидит.

— Он ушел освежиться. — Смешок в мою шею. — Думаю, я его утомил.

— А сам не устал?

— Если боишься, что у меня не хватит сил, — зубы прикусывают мочку уха, я охаю, а живот наводняют мелкие рыбки, — то могу тебя успокоить: чтобы заставить тебя кончить, сил мне хватит.

— Мы сегодня улетаем, — напоминаю.

Ремо вздыхает, крепче стискивая меня руками.

— Не хочу. У меня плохое предчувствие.

Замираю, шокированная признанием.

— У меня тоже.

Словно мышь копошилась в груди, не давая покоя. Странное необоснованное чувство. Тревожность. Я старательно отгоняла это ощущение, но чем ближе конец отпуска, тем явственнее оно проявлялось.

— Что может случиться? — задерживаю дыхание, задав вопрос, мучающий меня все эти дни.

— Полагаю, что газетчики будут копать, несмотря на прямой запрет.

Сглатываю. Этого-то я и боюсь.

— Не переживай, я смогу вас защитить. Просто оставайтесь рядом со мной.

Мотаю головой.

— Я уже решила, что мы вернемся на виллу, как только прилетим.

Ремо напрягся.

— Вот как? Почему ты не сказала мне?

— Нас ничего не держит в городе. Начинается лето. Исайя больше не учится. Делать в Риме ему нечего. Нам будет лучше на вилле.

— А как же мы?

Он отходит. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на мужчину.

— Даже если бы я осталась в городе, мы бы не виделись так часто.

Ремо не скрывал разочарования и негодование.

— Почему?

Вздыхаю, убирая волосы с лица.

— Разве ты не занят компанией? Уже и так провел неделю вдали. Да и в городе частые визиты не останутся незамеченным. Хотя бы для Исайи.

Ремо снимает очки, подозрительно щурится.

— Ты предлагаешь все прекратить?

— Нет. Но мы больше не в отпуске. У каждого есть свои обязанности, которыми нельзя пренебрегать.

— Я не позволю вам уехать. Вы останетесь в городе, чтобы у меня была шаговая доступность к вам с Исайей.

Ремо поджимает губы, грозно сведя брови. Перед глазами закрывается клетка, из которой я выбралась, оставив перья в металлической решетке.

Сжимаю кулаки, задирая голову. Не позволю манипулировать или приказывать.

— Тогда я напомню, что ты не можешь мне указывать. Я — самостоятельный человек, ни от кого не зависящий. Поэтому решение принимаю и за себя, и за сына.

— Надеюсь, ты хорошо подумала и ни о чем не пожалеешь.

Он разозлился, но ушел. А я уже жалела. Одного взгляда на мужчину достаточно, чтобы вспылил воспоминания о наших ночах. Хотела ли я повторения? Безусловно.

Но также страх оказаться с Исайей в эпицентре скандала, набухающего словно тесто в печке, склонял чашу весов к побегу в безопасность.

И я оказалась права.

Стоило самолету приземлится в Риме, мы сели в машину и уехали на виллу. Путь выдался неблизким. Солнце уже скрылось за горизонтом, когда мы добрались. Но стоило перешагнуть порог дома, Бруно вручил мне газету.

От заголовка статьи закружилась голова, а к горлу подкатила тошнота. Слезы выступили, когда я скомкала газету, отчаянно веря, что так избавлюсь от проблемы. Но копий было несколько тысяч.

Все в Италии узнали, кто такая Эва Де Сантис.