Глава 33

Ремо

Я смотрел на удаляющиеся спины девушки и мальчика, и неясная тоска расплывалась под кожей. Не помню, чтобы когда-нибудь чувствовал что-то подобное. В последнее время многое для меня впервые. Я терялся, не зная, как реагировать.

Вместе с тем понимал, что Эва права: им лучше уехать подальше от города. Но хотел, чтобы они остались. Эгоистично. По-другому не умею.

Глядя на уменьшающиеся от расстояния фигуры, пустота внутри становилась больше.

В нашей семье никогда не проводили вместе выходные или отпуска. Я даже не знал, как это может быть. Всегда с презрением косился на парочки с детьми. Думал, это скучно и уныло. Но за всю неделю мне ни разу не надоело. Наоборот, хотелось больше и дольше.

Запутался в себе же, как последний дурак. Не думал, что сумею. Откуда мне знать, как ведут себя люди? В семье Де Сантис даже ужины были совместные только в особых случаях. Никаких разговоров с детьми, разве что с Марком. Да и то, интерес не выходил за пределы его успехов.

Я не был до конца откровенен с девушкой: помню кое-что о своем отце.

Его взгляд.

Холодный, сдержанный, надменный. Он смотрел на меня так, словно я — вынужденная мера, на которую пришлось пойти, чтобы сохранить семейное древо.

Я был шокирован новостью о свадьбе Марко. Уверенный, что мать подберет подходящую партию. Каково же было мое удивление, когда узнал, на ком именно он женился, огородив себя и жену от влияния матери.

Теперь знаю, чем был вызван брак, и больше не удивлен, я взбешен.

— Кхм, кхм, — прочищает горло Лео, — синьор Де Сантис?

С трудом отрываю взгляд от девушки, чтобы посмотреть на своего секретаря, нервно переминавшегося с ноги на ногу. Это становится привычкой. Вновь задумываюсь о том, чтобы нанять себе нового сотрудника, но останавливает предстоящая при этом морока. А ее в моей жизни предостаточно. Коротко бросаю:

— Говори.

Вздернутой бровью реагирую на его сжавшиеся на планшете пальцы.

— У нас проблема.

— Компания?

— Нет. Семья.

— Мать? — Первое, что приходит на ум.

Нависаю над секретарем. Он же смотрит вслед Эве.

— Проблемы у синьоры Де Сантис.

Вот теперь я весь внимание.

— Почему не сказал при ней?

Он передает мне планшет. Раздраженно выхватываю его из нетвердых рук.

— Видите ли…

Ева

Погода за окном точно отражала состояние моей души. Гром, молния, ливень и… тоска. А еще я чувствовала себя грязной, как если бы вышла на улицу и упала лицом в лужу. Меня будто всю вываляли в нечистотах: никогда не отмыться.

Наливаю себе щедрую порцию вина, морщусь от кислого привкуса. Как и вся моя жизнь: вроде бы дорогое, но послевкусие противное.

Газета оказалась не в единственном экземпляре. Хлопаю по увесистой стопке, пережившей мой гнев.

Тетка узнала меня в своей любимой передаче. Оправившись от шока, она нашла способ сообщить всему миру обо мне. Разумеется, сплошные гадости.

«Неблагодарная сирота…», «все для меня делали…», «вырастили…», «сбежала…», «обвинили в убийстве…».

Губы кривятся. Держу пари, им верят. А меня называют зажравшейся сукой, бросившей свое заботливое семейство.

Телефон вибрирует: звук я отключила, чтобы никого не разбудить. Кухня точечно освещает только зону стойки, скудно накрытой вином и сыром. Газеты нормальные люди закуской не считают. Жаль. Я бы с удовольствием скормила бы их всей своей родне, запихнув в глотку, тщательно утрамбовывая. Слой за слоем.

Усмехаюсь, представляя эту картину. Хотя со стороны это, наверное, выглядело жутко. Потому что голос Исайи в ночной тишине звучит робко и испуганно:

— Ты пьешь?

Рука с бутылкой, зажатой пальцами, замирает над бокалом. Аккуратно опускаю её обратно на стойку, стараясь не издать звука, словно именно это могло стать свидетельством моего опьянения.

— Сегодня был трудный день, — оправдываю себя. — Почему ты не спишь? Не можешь уснуть на новом месте?

— Оно же не новое, — мальчик пожимает плечами. — Я просто… переживал… за тебя.

Моргаю.

— За меня?

— Да, тебя что-то расстроило. Я видел. Это из-за того, что там написано? — Он указывает на стопку мятых газет.

Впервые радуюсь, что Исайя не понимает итальянский.

Улыбаюсь, потому что мне нравится, что он волнуется за меня. Но мне точно не нравится, что из-за этого ему так плохо, что он не может спать.

— Там нет ничего, с чем бы я не смогла справиться. Не переживай.

Это ложь. И, возможно, ребёнок чувствует. Я не могу даже представить, как выбраться из ловушки. Деньги, конечно, многое могут решить, но с законом шутки плохи. Марко знатно подставил меня. Опять.

Телефон вибрирует, а я вновь его игнорирую.

— Ты пьешь? — снова спрашивает сын, с опаской косясь на бутылку.

Догадка заставляет глубоко втянуть воздух в легкие, чтобы успокоиться.

— Исайя, — спокойно обращаюсь к мальчику, — твоя мама часто пила алкоголь?

Вижу кивок. Сердце обрывается.

— Часто?

Повторный кивок.

— Что происходило, когда она пила?

— Она плакала.

Опускаю веки, чувствуя боль в груди.

Покинутая молодая девушка с ребенком, ответственность за которого должна нести только она. Как же тяжело ей было? Даже представить не могу.

— Не переживай, — мягко улыбаюсь, — я больше не буду пить.

Встаю, беру бутылку. После чего подхожу к раковине, чтобы без сожаления вылить напиток в отверстие слива. Затем выбрасываю в урну.

Сын изумленно хлопает ресницами. Видимо, мама никогда не реагировала на его слова, продолжая заглушать несчастье алкоголем. Провальная попытка, не принесшая ничего, кроме горя.

Гром взорвал небо, Исайя вздрогнул, но я уже была рядом, чтобы прижать испугавшегося мальчишку к себе.

— Не бойся, это всего лишь плохая погода. Завтра будет солнце. Исайя? — спрашиваю, когда он не отвечает.

Поглаживаю голову, крепко обнимая плечи. Мальчик уткнулся лицом в мой живот: он еще совсем ребенок, хоть и пережил столько, что с лихвой хватит взрослому.

— Зови меня Саем, — приглушенно говорит мальчик. — Мама меня так звала.

Его руки сжимаются на моей талии: он цепляется за меня, и я с удовольствием стану его буем посреди океана, удерживающим на плаву в огромном недружелюбном мире.

— Хорошо, Сай, — улыбаюсь, целуя макушку, чувствую соленый вкус своих слез. Нос забивается.

— А мне можно звать тебя… — он всхлипывает, я замираю, не веря. — Можно звать тебя мамой?

Моя душа разлетелась на мелкие осколки, словно стекло, выпавшее из рамы. Бах! Но тут же взлетело обратно, будто сняли на пленку и отмотали назад.

— Конечно, — сглатываю, чувствуя огромный першащий ком. Была ли я когда-нибудь так счастлива, как в этот момент? — Ты мой сын. Я буду заботиться о тебе. Обещаю всегда быть рядом.

Слезы катятся по щекам. Но вместо того, чтобы вытереть их, я отстраняюсь, чтобы провести ладонями по лицу ребенка, смахивая крупные капли с его щек.

— Ты плачешь? — всхлипывает он, подняв на меня глаза.

— Это от счастья, — вытираю нос тыльной стороной ладони. Шмыгаю. — Я просто счастлива.

— Я тоже, — вторит мне Сай.

А небо решает закрепить наше признание яркой молнией, одновременно со стуком в дверь. Стук повторился. Подозрительно кошусь на запасную дверь, ведущую во двор.

— Это Ремо! — Мальчик подпрыгивает на стуле, затем резво соскакивает и бросается к двери быстрее, чем я успеваю его остановить. — Он звонил мне, спрашивал, добрались ли мы домой.

— Вот же, — ругаюсь, отвернувшись. Поправляю мягкий халат, который я надела сразу после душа.

И правда он. Промокший и явно злой. Но разъяренный взгляд направлен лишь на меня. Мальчика же он мягко отправляет спать.

Сай не противится, еще раз обнимает меня, после чего исчезает в своей комнате.

А я остаюсь один на один с гневом Ремо Де Сантис.

— Поддельная личность? — громыхнул он, стоило двери на втором этаже щелкнуть. — Поддельная? Какого хрена?

Облокачиваюсь на стойку, скрещивая руки на груди, словно защищаясь.

— Если ты приехал, чтобы кричать, то лучше сразу уезжай.

Ремо раздувает ноздри, словно бык на корриде.

— Я бы не приехал, если бы ты соизволила ответить на звонок.

Поджимаю губы, готовясь к обороне.

— Я бы ответила, если бы хотела говорить.

Стараюсь дышать медленно и глубоко, чтобы сохранить хладнокровие.

— Ты совсем не понимаешь, что происходит? Или просто косишь под дуру?

— Не надо оскорблять меня в моем доме.

Мое спокойствие доводит его до точки. Он рванул на меня, остановившись на расстоянии меньше метра. Обоняние уловило запах его пота и дорогой кожаной обивки сидений в его машине. На нем все тот же костюм, что был по прилету. Он поехал сразу за нами?

— Почему я обо всем узнаю последним?

— Я говорила тебе об этом еще тогда — на мосту.

Ремо качает головой, затем устало трет затекшую после дальней дороги шею.

— Я ни черта не понял из того, что ты тогда говорила. Ты была пьяна. Мне казалось, ты бредишь.

Фыркаю, не зная, злиться мне или обижаться.

— Это твои проблемы.

— Мои? — переспрашивает, зло усмехаясь. — Марко создал тебе новую личность, а проблемы мои? Да ты права!..

Поднимаю руки, останавливая.

— Тихо, не кричи. Весь дом разбудишь.

Ремо стаскивает пиджак, бросает его на пол.

— Вот, что тебя волнует? Что я разбужу обитателей дома? — Нервно закатывает рукава рубашки. — Только вот теперь это и правда моя проблема. А почему? — Сглатываю липкую слюну, понимая, куда он клонит. — Да потому что все только об этом и говорят. Слухи растут как снежный ком. — Ремо загибает пальцы. — Смерть Марко, наследство, отсутствие завещания, обвинение в мошенничестве, внебрачный ребёнок, вдова с поддельной личностью — что дальше? Что будет следующим? Что нас добьет?

Сама шагаю к нему, желая остановить поток обвинений. Я не заслужила ни одного упрека.

— Прекрати!

— Ты — чума на мою голову! Что это? Жадность? Алчность? Ты с самого начала это все планировала? Это месть твоя?

Запрокидываю руку, затем что есть силы бью по его лицу. Звук настолько громкий, что звенит в ушах, а от удара саднит ладонь. Голова мужчины мотнулась в сторону. Но он быстро поворачивает её обратно. Я вскрикнула:

— Убирайся!

Ремо ловит мои руки, стискивает запястья, поднимает их на уровень наших лиц, встряхивает. Ошалело смотрю на красный след, расплывающийся по его коже.

— Ты хоть представляешь, что тебя назвали без вести пропавшей, а затем и вовсе мёртвой? — Еще раз тряхнул, я пискнула. — За твое убийство судили невиновного!

— Не называй их невиновными! — зарычала дикой кошкой. — Ты ничего не знаешь! Я говорила тебе, но твоя память не удивление короткая. Они убили меня! Убивали Еву Тарханову на протяжении всей моей жизни! И все об этом знали. Знали, но молчали, позволяя им продолжать. Только когда меня объявили мертвой, соседи показали на них пальцем, — голос задрожал от напряжения, надорвался, переходя на хрип. — Уж извини, но мне их не жалко. Может, мне собрать газетчиков, дать интервью, рассказав обо всем, что они со мной делали? Я сбежала и хотела умереть! На том мосту! — С упоением наблюдаю за меняющимися эмоциями на его лице. Гнев кипел во мне, но еще было разочарование. Я чувствовала боль, которую так отчаянно хоронила за мишурой повседневных радостей. Сейчас она текла по израненным венам. Где-то лопались сосуды, и яд проникал под кожу, образуя волдыри и синяки. Мое тело сплошь покрылось рубцами. — Я собиралась броситься вниз, потому что не было другого выбора. Только разве что в бордель, или бомжевать, что тоже не смогло бы уберечь меня от насилия. Марко спас меня. Это не метафора, не гипербола. Он снял меня с моста в последний момент, когда я уже готовилась сделать шаг, после чего увез в другую страну и дал свое имя. Какая к черту месть? Жадность? Алчность? Засунь их себе в задницу и проваливай. А я исполню последнюю просьбу своего мужа, воспитаю ребенка, и буду и дальше благодарна за всё и не смотря ни на что.

Я вырвалась, повернулась к нему спиной, упираясь в стойку. Ноги подрагивали. Еле стояла, выравнивая сбившееся дыхание.

Жмурюсь, когда его грудь прижимается к моей спине. Чувствую его губы на затылке.

— Это невыносимо, — прошептал он с придыханием, мурашки заставили низ живота содрогнутся.

— Что именно? — бросаю досадливо.

— Думать, что ты могла умереть. — Он накрывает мои руки, переплетая наши пальцы. — И что я мог вовсе тебя не узнать.

Голова призывает оттолкнуть идиота, ворвавшегося ночью в мой дом, чтобы бросаться обвинениями. Но сердце уже стало мягче, превращаясь в маршмеллоу.

— Расскажи мне все.

Упрямлюсь:

— Нет.

— Я должен знать.

Тепло его спины окутывает, поглощая, призывая сдаться на его милость. Запрокидываю голову, касаясь затылком плеча.

— Зачем? Просто умой руки. Обвини во всем меня.

— Расскажи, чтобы защитил тебя и наказал обидчиков. Я не дам тебя арестовать.

Если раньше тюрьма меня не волновала, то сейчас арест пугал, ведь теперь в моей жизни есть Сай. Я не могла его подвести.

Рот Ремо медленно скользит по линии челюсти, поворачиваю голову, облегчая доступ. Пальцы держат крепко, давая опору.

Телефон некстати вибрирует. Не только он пытался до меня дозвониться весь вечер.

— Моретти? — шипит Ремо.

— Да.

— Не отвечай.

— Не указывай мне, — огрызаюсь. — Он — мой адвокат.

Мужчина разворачивает меня к себе.

— Он больше не будет представлять твои интересы.

— С чего вдруг?

— Он не может быть твоим адвокатом, потому что больше не беспристрастен. У него личный интерес.

— Габриэль умеет разделять работу и личное.

Теперь я это знаю. Возможно, это была именно та причина, по которой я не связалась с ним, да и не ответила на его попытки. Сомнение. Мое уважение к нему пошатнулось, зависнув на краю недоверия. Глядя на сына, я не могла не винить черствого адвоката, заставившего его страдать.

— Я уже поговорил со своим юристом. Он сделает все красиво. Мы дадим опровержение. При этом пострадает только семья твоей тети. Но раз их не жалко, то и думать не стоит. Полиция проверит твою личность и не найдет никакой связи.

— Кроме внешности? — хмыкаю, но тут же меняю интонацию. — Тетя ничем не сможет доказать, что это я. У меня нет ни одной фотографии в их семейном архиве.

— Даже если бы они были, это не имело бы значения. Люди бывают похожи. Нам ли не знать?

Вспоминаю Натали и фото, изменившее мою жизнь.

— Да, верно.

Мы замираем, когда разговор сходит на нет. Тишина сменяет крик. Злость покидает эту комнату, оставив лишь бессилие. Я устала. Черные глаза не дают отвернуться, ускользнуть. Но и в них ощущается утомление. Адреналин отступает, на его смену приходит слабость. Щека красная, должно быть, жжется. Сожалею.

Кто сделал первый шаг? Никогда не узнаем. Но его руки уверенно обвивают поясницу, а мои — обхватывают его шею сзади. Губы встречаются в медленном танце. Без резких рывков и пощипывающих укусов. Ранений на сегодня достаточно. Как и эмоций.

Прерываю поцелуй, чтобы сказать:

— Я постелю тебе в гостевой комнате.

— После всего, что я наговорил, оставишь меня здесь?

Он усмехается, а я тяну его за руку к лестнице.

— Ты устал, уедешь завтра.