Глава 16

Первое, что я увидела, открыв газа был белый потолок. Белый как январское заснеженное поле, бескрайнее, ровное. Я ощущала холод каждой клеточкой тела, но мне не хотелось шевелиться, не хотелось думать, я не могла даже моргнуть, бессмысленно смотрела в потолок, не понимая и не желая понять, где я. Ледяное безразличие сковало меня.

Далекий женский голос настойчиво звал меня:

— Маргарита Витальевна, Маргарита, Маргарита…

А может, завали и не меня вовсе. Я продолжала смотреть в белое безмолвие. Где я? В помещении или в бескрайних зимних полях, занесенных снегом? Все равно… Может, я вообще умерла…

— Вы меня слышите? — надо мной склонилась женщина в белом халате. — Маргарита Витальевна, — снова позвала она меня.

— Слышу, — смогла ответить я. Только меня ли это звали?

— Вы в больнице, — сообщила женщина. Ее голос был спокойным, ровным, взгляд приветливым. — Я — ваш лечащий врач Людмила Ивановна. Как вы себя чувствуете?

— Хорошо…

— Что-то болит?

— Нет, — я попыталась шевельнуть пальцами на руке и не поняла, получилось или нет.

— Это хорошо, — кивнула врач. — Операция прошла успешно.

— Какая операция? — я не испугалась, мне было всего лишь любопытно.

Она не ответила на мой вопрос:

— Вас привезли в очень плохом состоянии.

— Кто привез? — я никак не могла сосредоточиться и понять, что происходит.

— Потом все узнаете, пока отдыхайте. Сейчас вашему здоровью ничего не угрожает. Спите и набирайтесь сил.

Хороший совет. Врач сделала мне укол, я не почувствовала его. Закрыла глаза и почти мгновенно уснула, крепко и без сновидений. А когда проснулась, пришла в ужас. Память возвращалась ко мне частями, и первое, что я вспомнила, был мерзавец, лапавший меня.

Я вспомнила все до мельчайших подробностей, даже запах его грязных пальцев, когда он водил ими по моим губам. Я снова чувствовала, как его рука стальной хваткой сжимает мне горло, тепло его отвратительного дыхания на лице. Треск разрываемой ткани стрелой пронзил мозг.

Застонала и попыталась сесть на постели. Резкая боль внизу живота и в груди придавила меня к кровати.

— Проснулась? — ко мне подошла пожилая медсестра. — Не волнуйся, милая, все уже позади. Все хорошо, — она погладила меня по плечу и на ее полном лице, испещренным морщинами лице расплылась добрая улыбка.

— Ребенок, что с ним? — я коснулась рукой живота.

— Тебе все врач скажет. Сейчас позову ее. Пить хочешь?

— Нет, — мотнула я головой. Сейчас меня волновал только мой малыш.

Медсестра тихо вышла, прикрыв за собой белую дверь с большим матовым стеклом. Я обвела взглядом палату. Лежала в больнице только в детстве, когда ухитрилась заработать серьезное воспаление легких. Тогда все было иначе и оставило удручающие воспоминания. Впрочем, у кого больница может оставить другое впечатление?

Палата была крохотной, зато на одного пациента. Квадратное окно прикрывали рулонные шторы светло-зеленого цвета. Стены палаты чуть потемнее, но оттенок приятный, не вгонял в тоску. Пожалуй, только бескрайний белый потолок вселял тревогу.

Рядом с кроватью капельница и масса каких-то приборов. Через матовое стекло двери я увидела темный силуэт, и холодная рука страха сжала сердце.

— Кто там? — я поняла, что не слышу собственного голоса. Мне хотелось закричать, но я не могла. — Кто там? — я едва шептала, но меня услышали.

Дверь приоткрылась и в палату заглянул мужчина лет сорока, широкоплечий, с выбритыми висками и короткими темными волосами на макушке.

— Не волнуйтесь, врач сейчас придет, — тихо сказал он. Замялся и добавил: — Добрый день.

— Вы кто? — настороженно спросила его.

— Я Александр Кирсанов, — представился он. — Буду охранять вас. Меня следователь Гусев прислал.

Следователь Гусев, Гусев… Почему следователь?

В мозгу вспыхнули отрывки воспоминаний — ярко, хаотично, болезненно. Гусев — следователь, он подозревает меня в убийстве мужа. Мой любимый Илья изменял мне и оставил кучу долгов. На меня напали, затащили на заброшенную стройку. И Светка пыталась подставить меня. А бывшая свекровь прокляла.

Кто этот Кирсанов — мой надзиратель или телохранитель? Главное, что не бандит. Кирсанов исчез за дверью, и его расплывчатый силуэт пропал из виду.

Тело болело все сильнее, видимо обезболивающее перестало действовать. Я осторожно погладила живот. Как мой малыш? Не причинили ли ему вреда?

В палату в сопровождении медсестры вошла уже знакомая мне врач. Медсестра тут же нацепила мне на палец прищепку, соединенную с прибором рядом с кроватью, померила давление, подготовила капельницу.

— Что с ребенком? — первое, что спросила врача.

Она ответила не сразу.

— Вы долго пролежали без сознания. Состояние было критическое. Но теперь опасность миновала.

— А ребенок? — меня волновало только это.

— Мне жаль, — развела руками врач. — Беременность сохранить не удалось. Вас сильно ударили в живот.

Вот и рухнула моя жизнь окончательно. Я потеряла своего малыша. Мне хотелось кричать от боли, но в горле встал стальной комок. Я не могла ни вздохнуть, ни зарыдать. Судорожно хватала ртом воздух как рыба, выброшенная на берег. Голова кружилась, перед глазами поплыли огненные круги.

— Ничего, ничего, милая, — погладила меня по голове медсестра. — Сейчас и в сорок с лишним рожают, какие твои годы.

Она ничего не знает, эта беременность была чудом, даром небес. А теперь все кончено, я не смогу стать матерью. Никогда. Слезы потели по щекам, обжигая кожу.

— Понимаю и сочувствую, — врач смотрела на меня внимательно и с сожалением. — Вы поправитесь, это я могу вам обещать.

Мне все равно, поправлюсь я или нет, буду жить или умру. Я потеряла самое дорогое, у меня в жизни ничего не осталось.

Врач что-то говорила мне, но я не слышала ее, повернула голову к стене. Сейчас я не хочу жить. Я хочу только одного — уснуть и не просыпаться.

Укол от капельницы не был болезненным. Медсестра провела ладонью по моим волосам.

— Не убивайся так. Ты молодая, вся жизнь впереди, тебе повезло, что тебя вовремя нашли. Еще немного и все, умерла бы от потери крови.

Повернула к ней голову.

— Зачем мне теперь жить? У меня больше не будет детей.

— Кто тебе это сказал? — удивилась медсестра.

Да, верно, никто мне этого не говорил. Только вот забеременеть я не могла несколько лет, теперь муж у меня погиб. И родных не осталось. Тихие безутешные слезы лились и лились из глаз.

— Ты главное о плохом не думай. Сейчас тебе надо поправиться, набраться сил. А ребенок… Даже если не забеременеешь снова, так можно взять приемного. Разве не радость подарить одинокому малышу ласку и счастье? Уныние — великий грех. И не надо жалеть себя. Именно от этого все беды. Отдыхай и постарайся не думать о плохом. Знаю, это трудно, но по-другому нельзя.

— Спасибо, — слабо улыбнулась я в ответ.

Медсестра права. Сейчас мне очень плохо, но это не повод отказываться от жизни. И у меня теперь есть цель — я должна отомстить тому ублюдку, который убил моего ребенка.