Глава 13

Я постепенно шла на поправку. Выходить во двор на прогулку, а точнее - посидеть на скамейке, я вскоре стала самостоятельно. Выходила, садилась, и наблюдала за женщинами, которые усердно трудились на ниве монастырского хозяйства. Они были разные - от совсем еще девчушек подросткового возраста, до почтенных старух. Те, что помоложе, бегали по двору за курами, таскали ведра с водой и кормом для животных, мели двор. Тех, что постарше, во дворе обнаружилось немного, большая их часть трудилась на кухне. Помимо внутреннего двора за монастырем обнаружился огромный скотный двор, приличных размеров огород, а чуть дальше - и сад с плодовыми деревьями. Везде трудились женщины в темных закрытых платьях с повязанными на головах платками. И у каждой из них на правой руке я видела медный браслет - копию того, что теперь красовался на мне. Но больше всего меня поразили не эти наряды и не эти браслеты, а лица монашек. Было на них некое отупевшее безразличие и обреченность. Даже у совсем молоденьких девчат. Как только я пошла на поправку, меня начали приобщать к монастырской жизни. Утро начиналось с рассветом. Именно в это время все обитательницы монастыря собирались в большом зале с высокими стрельчатыми окнами. Вместо привычных мне икон тут повсюду стояли статуи. Огромная статуя бородатого старика стояла на небольшом постаменте. Этот старик был верховным божеством в пантеоне божеств, которым тут молились. Имя у него было какое-то странное и на мой взгляд - дурацкое. Звали его Нитухом, но чаще обращались, как к Господину, порой сокращая до Господа. Рядом с этим старичком по имени Нитух стояли еще несколько статуй поменьше. Это были божества попроще, среди них встречались даже парочка богинь. Имена у них были для меня сложноваты и я не торопилась их выучить. В этом зале собирались монахини, вставали на колени и где-то в течение часа молились. Меня это делать пока не заставляли, я лишь сидела в уголочке и наблюдала за этим странным действом. По окончании молитвы все вставали и шли работать кто куда. Одни отправлялись обслуживать скотину (я про домашних животных, а не про кого-то конкретного), кто-то - на кухню, кто-то занимался уборкой. Мать Иолантия появлялась во дворе чуть позже, ходила повсюду и раздавала указания, кто что должен делать. Она же назначала наказания нерадивым работницам. Я лично видела, как одну девушку, случайно опрокинувшую кастрюлю с готовым супом, прилюдно и показательно во дворе выпороли плетью. – Я делаю для вас доброе дело, - говорила Иолантия, самолично орудуя карательным инструментом. - Я наказываю вашу плоть, чтобы душа избавилась от греховной составляющей. Что нужно сказать? Этот вопрос она адресовала девушке, на спине которой под тонкой сорочкой уже проступали кровавые полосы. Заплаканная девчонка подняла голову на настоятельницу и хрипло прошептала: – Спасибо, матушка! – То-то же! - довольно заявила Иолантия, отбрасывая плеть, и кивнула стоящим неподалеку крепким теткам: - Отведите ее в келью и заприте там. Три дня на воде посидит, впредь аккуратней на кухне будет. Я наблюдала за этой картиной из дальнего угла двора и была в полнейшем шоке. Никто не спорил с настоятельницей, никто ей не перечил. Все послушно принимали свою судьбу. – Терия! - в это время позвала Иолантия немолодую женщину. - Поручаю тебе новенькую! Лена, ты с завтрашнего дня принимаешься за работу на скотном дворе! Терия введет тебя в курс дела! С этими словами, она покинула двор, не удостоив нас больше и взглядом. Терии было лет шестьдесят. Хотя нет, она выглядела на шестьдесят. Она вполне могла быть и моложе. Но ходила она, постоянно согнувшись, хромая на одну ногу. А лицо ее пересекал уродливый шрам. Я даже вздрогнула, когда она подошла ко мне. – Идем, Лена! - сказала она. - Покажу тебе фронт работ. И она поковыляла в сторону скотного двора, а я пошла следом. Убирать навоз, конечно, работа не из приятных, но вполне можно абстрагироваться и представить себе, что убираешь Авгиевы конюшни, выполняя великую миссию. Чем я и занималась почти весь следующий день. С непривычки устала очень быстро и буквально валилась с ног. Когда мы с Терией присели на сеновале, чтобы попить водички и немного отдохнуть, я решилась спросить ее: – Вы, похоже, уже привычны к такой работе? Давно занимаетесь… э-а-а…. сельским хозяйством? Ее ответ поразил меня: – Еще лет пятнадцать назад я даже представить себе не могла, что могу докатиться до такого. Я ведь леди. Когда-то я была леди Кранч. Блистала на балах в королевском дворце, носила дорогие наряды. – И что же с вами случилось? - спросила я ее, ошарашенная таким заявлением, а заодно пытаясь вспомнить, откуда мне знакома ее фамилия. – Любовница моего мужа забеременела. А я после трудных первых родов больше не могла иметь детей. И хотя у нас был сын, муж мой решил, что одного законного наследника ему мало. Хотя, думаю, это любовница ему что-то напела. В-общем, он отправил меня в этот монастырь, а всем объявил, что это было моим добровольным решением и на этом основании оформил развод со мной, чтобы жениться на любовнице еще до ее родов. – Ничего себе! - ахнула я. - А… шрам? Я показала на свою щеку, указав то самое место, где у Терии был шрам. – Это уже тут, - поморщилась женщина. - Я ведь пыталась сопротивляться, доказывать, что я - леди, и не потерплю такого обращения. Но однажды ночью меня вытащили из кельи, оттащили на скотный двор и избили до полусмерти. Лицо мне порезали ножом, ногу сломали. Вот теперь я еще и калечная. – И кто это сделал? - воскликнула я, подскочив с места. – Не знаю, - вздохнула женщина. - Я потом долго лежала при смерти, но все же оклемалась. Пока лежала полуживая, мать Иолантия пришла ко мне и сказала, мол, видишь, к чему может привести непослушание. Мол, это Нитух тебя наказал. – И как же вы… – Я даже не нашлась, что сказать на такое. – Так и живу тут… Навоз вот убираю, - сказала Терия. - Сбежать пыталась - не смогла. Эти браслеты не дают ни бежать, ни сопротивляться. Хотела покончить с собой, но не смогла - как бы ни было тяжко жить, все равно жить хочется. Я смотрела на эту несчастную женщину пораженно и с сочувствием. Именно тогда я решила окончательно, что бежать надо, несмотря ни на что. Даже если мне это грозит смертью: такая жизнь хуже смерти.