Глава 14

Тимур

Я успеваю понять, что это она, буквально в последнюю секунду, в момент, когда удар уже невозможно остановить, но еще можно немного приглушить его силу. Но и этой малости вполне достаточно, чтобы сбить её с ног. Поэтому еще одним стремительным движением я дергаю Олесю на себя, удерживая вертикально, и, накрыв ладонью в перчатке её перекошенный от страха рот, шепчу:

— Это я. Тимур. Кивни, если тебе понятно.

Как и всегда, когда я на задании, работа всех моих органов чувств обострена. И даже в тусклом свете ночника я вижу мурашки, выступившие на ее идеальной коже, а во все нарастающем гуле в ушах слышу звуки ее сбившегося дыхания.

И меня кроет…

Олеся кивает. Я медленно выдыхаю и спускаю ладонь с ее губ на шею. Которую мне так хочется свернуть.

Тормози, Тимур. Возьми себя в руки! Дышу. И она, будто понимая, чего мне стоит эта сдержанность, стоит, опустив голову, и даже не шевелится. Только ее тяжелая, ничем не скованная грудь взволнованно вздымается, и в сумасшедшем ритме колотится пульс. Невольно стискиваю пальцы сильней. Её губы приоткрываются, и с них слетает короткий испуганный звук.

Мать твою, мужик, приди в себя!

— Сейчас ты его разбудишь. Проследишь, чтобы парень не шумел. Оденешь потеплей и оденешься сама. Кивни, если тебе понятно.

Олеся конвульсивно передергивает плечами и, что есть силы, трясет головой. А потом чуть поворачивает и шепчет мне прямо в ухо:

— Здесь есть охранник и еще одна женщина.

— Они обезврежены. Действуй.

Нижняя челюсть Олеси плавно опускается вниз. Во взгляде мелькает ужас, причину которого я понимаю не сразу. А когда до меня доходит, растягиваю губы в хищной улыбке. Пусть думает, что я их устранил. Так даже лучше.

Я хочу, чтобы она боялась.

Кошусь на часы. Дерьмо. Наша беседа слишком затянулась, и хоть я уверен, что нам ничего не грозит, не могу сказать, что мне это по душе. Я стараюсь думать о чем угодно, только не о мальчике, который спит, широко раскинув на постели руки и ноги. Да, о нем я стараюсь пока не думать.

— Эй, мой хороший. Вставай… Открывай глазки. — Малыш и не думает просыпаться. Недовольно хнычет и переворачивается на бок. — Пожалуйста, сынок! Это очень важно…

Кое-как Олесе удается одеть ребенка. Она старается действовать быстро, но ее длинные пальцы так сильно дрожат, что не все получается гладко. В какой-то момент в молнию на комбинезоне попадает ткань. Олеся чертыхается и дергает собачку сильнее. Замок поддается.

— Сейчас у нас будет приключение. Мы… — она оборачивается ко мне, потому что не в курсе моего плана, и вопросительно вскидывает брови. Но, как я сказал, мы находимся здесь непозволительно долго.

— У тебя есть минута на то, чтобы одеться, — повторяю бесстрастно и, отделившись от стены, шагаю к кровати. На секунду мне кажется, что Олеся вступит со мной в спор. Но ей хватает ума этого не делать. Она подхватывает сына на руки и вместе с ним шагает к двери. Я качаю головой и протягиваю к ней обе ладони:

— Он побудет со мной. У тебя осталось… Сорок секунд.

Она стискивает зубы, но все же отдает мне сына и, пятясь, выходит за дверь. А я, наконец, опускаю взгляд ниже.

Он почти невесомый… Мой сын. И ужасно серьезный.

— Привет, приятель, — бормочу я, чувствуя, как за грудиной вновь начинает печь, будто кто-то насыпал раскаленных углей мне в глотку. Все те блоки и все контроли, которые я с таким трудом выстраивал, слетают, будто их и не было. А на поверхность вырывается бурлящая во мне ярость.

— Мама! — зовет Дамир, и его маленькая губка начинает дрожать. — Мама!

Мой сын совсем не знает меня. Он не знает меня и боится… Это тоже ее вина. Растягиваю онемевшие губы в улыбке:

— Все будет хорошо. Пойдем, я тебе что-то покажу…

— Мама!

Еще ни разу за всю свою жизнь я не чувствовал себя настолько беспомощным. Никогда. Толкаю дверь, тенью скольжу по коридору и выхожу на улицу. Мальчишка в руках начинает отчаянно брыкаться. С удивительной для такой крохи силой. Голубая шапочка слетает с его головы и падает в грязь. Быстро подбираю ее и шагаю дальше, не оборачиваясь. Кажется, если я остановлюсь, бушующий внутри огонь перекинется на мое тело.

Несколько секунд спустя за спиной хлопает дверь.

— Ты его пугаешь! — рычит Олеся, догоняя нас. Забегает вперед и упирается мне в грудь обеими ладонями в нелепой попытке меня остановить. Я же полностью их игнорирую и шагаю дальше.

— Мама! — плачет Дамир.

— Все хорошо, сынок. Это просто приключение. Хочешь, дядя… дядя Тимур покатает тебя, как лошадка?

Дядя Тимур. Дядя Тимур, будь оно все проклято. Перед глазами растекается алый, и, клянусь, лучше бы она заткнулась. Потому что искушение загнать ей в глотку это проклятое «дядя» становится невыносимым.

— Как лошадка? — Дамир перестает плакать и заинтересованно приоткрывает рот. Олеся отчаянно трясет головой и переводит на меня полный мольбы взгляд:

— Ты можешь посадить его на плечи? Дамир любил кататься на плечах у отца.

— Его… отец… я.

Слава богу, что мои руки заняты сыном. Слава богу! Не знаю, что бы с ней сделал, будь они свободны. Дышу медленно. Вдох. Выдох. Еще раз улыбаюсь Дамиру, который, конечно же, ни черта не понимает из нашего разговора. И усаживаю его на плечи. Две ножки в синих ботиночках опускаются мне на грудь. Маленькие ручки обхватывают щеки. О том, какие ощущения во мне вызывает все это — лучше не думать. Потому что я не справляюсь. Я, мать его, не справляюсь с этим дерьмом. Поэтому, не зная, как с собой совладать, просто прибавляю шагу, так что Олесе вообще приходится за мной бежать. Некоторое время идем молча. А потом откуда-то сверху на меня обрушивается странный звук. Я прислушиваюсь и понимаю, что это Дамир смеется.

— Я первый! Не догонишь… — дразнит он мать, принимая за игру все происходящее. В этот самый момент мой раскачивающийся во все стороны мир замирает. И обрушивается прямо на мою голову, придавливая к земле тяжелыми бетонными плитами. Не нужно никаких генетических тестов, чтобы узнать себя в этом маленьком мальчишке. В детстве я тоже обожал соревноваться с братом. «Я первый…» — первые слова, которые я произнес.

Останавливаюсь. Осторожно снимаю Дамира с плеч и, задержав на уровне глаз, принимаюсь внимательно его разглядывать. Но спустившаяся на горы ночь не союзник мне в этой затее. Я и вперед-то иду на голых инстинктах…

— Значит, ты любишь соперничать?

Мой голос звучит непривычно глухо. Будто надтреснуто. Дамир игнорирует мой вопрос и опять начинает извиваться всем телом в безрезультатной попытке высвободиться.

— Дай ему к тебе привыкнуть, — шепчет Олеся, укладывая свою ладонь поверх моего напряжённого бицепса. Идиотка. Похоже, она вообще не имеет понятия, что происходит. Это же все равно, что совать голову в пасть голодному льву. Резким движением плеча сбрасываю ее руку и, вновь усадив сына на плечи, шагаю дальше. И, кажется, до Олеси что-то доходит. Потому что дальше она идет, не проронив ни звука. Боится? И правильно делает! Говоря откровенно, вся эта ночная вылазка затеяна лишь для того, чтобы подогреть ее страх. В ней не было абсолютно никакой необходимости. После всей той информации, что я нарыл на Авдалова, он бы сам передал мне Олесю с рук на руки, если бы я того пожелал. Но зачем ей об этом знать? Пусть боится. Пусть страх жрет ее изнутри, как голодный пес кость.

За спиной раздается тихий вскрик. Я оборачиваюсь, но не сбавляю шага. Еще пара минут, и мы доходим до места, где я спрятал машину. Запрокидываю голову к небу. Красивому. Высокому. Звёздному. С яркой, усыпанной бриллиантовой крошкой лентой Млечного пути, протянувшейся между горных хребтов.

— Садись! — командую, не отрывая взгляда от звезд и не торопясь снимать с плеч сына. За спиной что-то шуршит. Потом раздается звук открывающейся двери, следом — едва слышный хлопок, с которым она закрывается. — Ну, что, сынок? Прокатимся? Хочешь покататься?

— Я хочу к маме.

Это я мог предположить. Поэтому и позволил Олесе присоединиться к нам, вместо того чтобы поддаться искушению и оставить её Авдалову. Видит Бог, за то, что она здесь — ей следует благодарить сына. Осторожно спускаю его с плеч, открываю дверь и усаживаю Дамира в специально купленное для него автокресло. Пристегиваю ремень и, обойдя машину, сажусь за руль.

— Спасибо тебе, — доносится в спину. Отрываюсь от дороги и встречаюсь с Олесиным внимательным взглядом в зеркале заднего вида. Дамир спит, свесив голову на бок. Его быстро укачало на сплошь покрытой колдобинами и рытвинами узкой горной дороге.

— Я сделал это ради сына. Не ради тебя.

— Об этом я догадалась. Откуда ты узнал, что…

— Что он мой сын? Твоя соседка сказала.

— Катя? Значит, ты все же прочитал мою записку… Господи, я так волновалась, что этого не случится.

— На твоем месте я бы волновался о другом.

О том, что будет теперь. Теперь… когда между моей яростью и тобой нет никаких препятствий. Когда я могу сделать все, что угодно… Потому что ты абсолютно и полностью в моей власти.

— Я должна извиниться перед тобой. Объяснить…

Объяснить?! Клянусь, я воспитывался в атмосфере абсолютного уважения к женщине. Я ни разу в жизни не обидел ни одной представительницы слабого пола, если, конечно, это не касалось работы. Я всегда, еще с гребаного детского сада… всегда их защищал. Но прямо сейчас мне хочется её ударить. Сжимаю пальцы крепче на руле и отвожу взгляд.

— Знаю, такое сложно понять, но…

— Просто заткнись. Даже не пытайся… — слова даются мне с трудом. Будто весят не одно тону, и мне приходится поднатужиться, выталкивая их из себя.

— Тимур…

Этот грудной голос с придыханием… Я запретил себе его вспоминать. Но не забыл. Теперь я это понимаю.

— Если ты не заткнешься, я высажу тебя прямо здесь. Как и планировал.

Она ежится. А может быть, эту иллюзию создают колеблющиеся вокруг тени. Плевать. Я стараюсь этого не анализировать. Просто отпускаю то, что бурлит внутри, позволяя ярости течь по венам. Ярость — все же лучше той пустоты, что во мне поселилась. Ярость — это хоть что-то. Если и она уйдет, что останется от меня самого? Не хочу драматизировать, но… Черт! Как же я зол…

К счастью, в какой-то момент Олеся это понимает. И дальнейшие минут сорок мы молчим. А потом у меня оживает прикрепленная к уху гарнитура.

— Наша птичка возвращается раньше, чем ты рассчитывал. Минут через двадцать встретишься с ним на дороге.

Матерюсь под уж слишком веселый для такой ситуации смех брата. Наконец мне становится понятным то странное ощущение, которое преследовало меня все это время на каждом шагу.

— Какого дьявола ты здесь делаешь? — вздыхаю устало.

— Слушай, мне отец сказал прикрыть твою задницу — я прикрываю. Разбирайся с ним сам, если что.

— Ты всегда был чертовски послушным мальчиком.

— Кто-то из нас должен был им быть. Иначе бы мама поседела раньше срока, и папе это явно бы не понравилось.

Зажмуриваюсь всего на секунду. Голос Руслана окутывает меня подобно легкому пуховому одеялу, и я немного… совсем чуть-чуть оттаяв, сворачиваю разговор.

— Ч-что случилось?

Молчу. Я не собираюсь ничего ей объяснять. Съезжаю с дороги, останавливаюсь в тени деревьев и выключаю фары. Могла бы выйти отличная заварушка, но пока в машине Дамир, я не могу рисковать. Пока ждем, откидываюсь на подголовник и прикрываю глаза.

— П-пожалуйста, Тимур, нам… Дамиру угрожает опасность?

Открываю один глаз. Нет. Она все же не понимает. Вообще ни черта обо мне не знает и не понимает. Впрочем, так даже лучше. Будет веселей.

— Нет.

Олеся захлебывается кислородом. Я слышу булькающий звук, с которым она проглатывает слова, готовые сорваться с губ. И мне неожиданно нравится это. То, как она собой владеет в любой ситуации. Дерьмо. Закрываю глаза и усилием воли заставляю себя отключиться от всего происходящего. Мы сидим в кромешной тьме минут десять. А потом ущелье освещается рассеянным светом фар. Дыхание сидящей у меня за спиной женщины обрывается. Она выпрямляется на сиденье и впивается пальцами в мой подголовник, но больше не произносит ни звука. Я даже не слышу, чтобы она дышала. Очень странно она реагирует, как для обычного, не подготовленного к таким ситуациям человека. Олеся не суетится, не истерит, не сыплет бесконечными вопросами… Делаю себе зарубку подумать об этом и, когда свет фар кортежа Авдалова скрывается за горой, и себе завожу мотор.