Глава 8

Мина

Что с ним случилось? Кайд будто бы отстранился. И то, что произошло это после моего вопроса о стихиях не может быть случайностью. Сначала я думала, что мне показалось, но позже только убеждаюсь в своей правоте — на меня он почти не смотрит и разговаривает только по необходимости. Я опять жалею, что не сдержала вопроса и даю себе обещание как можно реже пересекаться с Кайдом, хотя бы пока не сориентируюсь в новой реальности. После всего мне кажется, что владение четырьмя стихиями не совсем норма даже в этом мире, и последним вопросом я и так почти выдала себя.

От необходимости идти в библиотеку вместе, чувствую себя неуютно. А оказавшись в ней, из-за накатившей эмоциональной усталости не могу даже ее оценить. И огромное помещение, занимающее несколько этажей, подпирающие потолки стеллажи, письменные столы, мягкие кресла с уютными светильниками остаются где-то там, на периферии восприятия. С каждой минутой мне все больше хочется остаться одной и все как следует обдумать.

Завладев книгами на иностранном языке, я хотела было попрощаться и отыскать медблок по выданной карте, но Кайд снова не оставляет мне выбора и провожает на первый этаж. По тому, как спешно он знакомит нас с Арпиной — врачом, — и коротко объясняет ей мою проблему, я понимаю, что и сам он куда-то торопиться. Но его помощь больше и не требуется, потому что мне наконец-то везет и Арпина говорит на русском, пусть и с едва заметным акцентом.

— Здравствуй, — Арпина дождалась, пока Кайд выйдет за дверь и улыбнулась. — Ничего если я буду на «ты»? Мы вроде ровесницы, да еще и почти землячки! Ты же с России? Я из Армении.

С улыбкой киваю, отвечая сразу на оба вопроса. Я действительно очень рада ее встретить. Ну, не конкретно ее, а человека, с которым могу объясниться сама.

Одета Арпина в типичный белый, но удлиненный — чуть ниже коленей — халат. Делаю не хитрый вывод, что медицинская форма во все времена и во всех мирах примерно одинаковая. У девушки прямые, почти черные волосы убранные в низкий хвост, теплые карие глаза и выдающий происхождение нос.

— Сначала поработаем с иммунитетом, это не займет много времени. Потом разберёмся со шрамом.

От последней фразы сердце глухо стукается о ребра.

Я правда не верю, что мой шрам возможно убрать без следа. Старательно гоню оптимистические мысли прочь и сосредотачиваюсь на настоящем моменте. Ведь если поверю сейчас, потом будет тяжело смириться с очередной неудачей.

— Ложись на кушетку и расслабься.

Легко сказать — расслабься! Сердце колотится так, что кажется еще немного и выпрыгнет из груди. Но я все же заставляю себя растянуться на кушетке и хотя бы не шевелиться.

Арпина кладет горячие ладони на мое солнечное сплетение и замирает. Тепло от ее рук медленно обволакивает тело, проникает в уставшие мышцы и согревает изнутри. Ощущения эти настолько приятные, что я забываю, где нахожусь и откровенно наслаждаюсь процессом. Когда сухой жар достигает макушки и пальцев ног, Арпина отстраняется и с улыбкой разминает пальцы.

— С иммунитетом закончили. Теперь ни одна болячка не пристанет, — сообщает удовлетворенно. — Давай-ка посмотрим на шрам, — аккуратно поворачивает мою голову из стороны в сторону, внимательно рассматривая щеку. Трогает рубец, мнет его. — С первого раза точно не уберу, придется провести несколько сеансов, но в итоге будешь как новенькая, — подмигивает и отстраняется. — Давно он у тебя, да?

— Уже двадцать лет. И его правда можно будет убрать полностью?

От перспективы избавиться от уродства натурально кружится голова. И не просто замаскировать или уменьшить, а, действительно, избавиться!

— Правда. Будет выглядеть словно ничего и не было, — она опять улыбается. — Уже после первой процедуры станет намного тоньше, — Арпина передвигает стул поближе к моей голове. — Больно не будет. Твоя стихия воздух, да?

Я утвердительно киваю. Стихию Арпина очевидно определила по одежде.

Во время процедуры мне и правда не больно, но и приятного мало. Как гвоздем по стеклу, но где-то в мозгах и от ощущений зубы сводит. Сквозь щеку словно раскаленный песок со скрипом проталкивается, и я на одном только упрямстве заставляю себя лежать смирно.

Так проходит довольно много времени. По моим внутренним часам минут тридцать точно. Я уже даже почти убеждаю себя, что мне не так уж и мерзко, но безумно рада, когда Арпина отнимает руку от моего лица. Снова посылает мне теплую улыбку, встает и скрывается за ширмой, на ходу разминая пальцы. Команды вставать не было, так что я продолжаю лежать. Арпина почти сразу возвращается с небольшим квадратным зеркалом в деревянной рамке.

— Вот, полюбуйся! Даже лучше, чем я ожидала, — и задумчиво добавляет: — но все равно придется еще несколько раз повторить.

Обхватив зеркало, я медленно и неуверенно его поднимаю. Мне до трясущихся поджилок хочется увидеть результат, и одновременно я боюсь разочарования. Это была последняя надежда. Последствия нарушенного мной обещание смириться.

Но из отражения на меня смотрит девушка, у которой на щеке виднеется хоть и выпуклая, но узкая, бледно-розовая извилистая полоса. Несмотря на то, что шрам все еще на месте, в отличии от старого, этот не вызывает ни отвращения, ни чувства жалости! Если раньше кожу вокруг шрама стягивало мелкими складками, то сейчас она гладкая и чистая!

А моя недоверчивая улыбка оказывается симметричной. Мой рот больше не искривляется в гримасе. В горле встает ком, который я безуспешно пытаюсь протолкнуть, а зрение заволакивает мутная пелена.

Я трогаю рукой щеку снова и снова. Мне до мурашек по коже непривычно ощущать под пальцами жесткую, но узкую полоску. Пальцы помнят совсем другую текстуру и размер — раньше шрам был мягче и гораздо шире. В поле зрения показывается стакан с водой, и я поднимаю голову, наталкиваясь на понимающий, мягкий взгляд темных глаз. Арпина кивает на воду.

— Выпей, это немного успокоит нервы, но позже может начать клонить в сон.

Я безропотно слушаюсь и опустошаю стакан в несколько глотков. Успокоительное мне точно не помешает.

— А когда, — голос звучит хрипло, и я прочищаю горло, — когда я могу прийти в следующий раз?

— По-хорошему подождать бы пару дней. — Арпина задумывается, — если поторопимся, процесс может стать болезненным.

Никакая физическая боль не сравниться с тем, что мне пришлось пережить из-за этого уродства.

— Это не имеет значения, — говорю я твердо. — Когда мне прийти в следующий раз?

— Ну-у, если тебя не пугает возможная боль, приходи завтра, когда будет время.

Видимо, прочтя что-то по моему лицу, Арпина предупреждает, что последующие процедуры не дадут такого очевидного эффекта и чтобы полностью убрать рубец, нужно будет немного больше времени.

Еще пару дней назад я считала, что этот шрам на всю жизнь, поэтому даже если бы больше ничего нельзя было сделать, я бы не расстроилась.

Хочу обнять девушку, но понимаю, как глупо это будет выглядеть, поэтому судорожно пытаюсь придумать какое-то слово, которое будет в состоянии выразить мою благодарность, но не могу вспомнить ни одного. А потому с чувством выдыхаю простое:

— Спасибо!

— Не стоит, — отмахивается и лукаво добавляет: — И я, может, не меньше тебя получаю удовольствие от работы.

От неловкости нас отвлекает шум и возня в дверях. Синхронно поворачиваемся на звук и видим вваливающихся парней в красной школьной форме. У одного течет кровь из носа, и он идет с задранной кверху головой, а второй придерживает его и направляет. Парень с подбитым носом все же не вписывается в дверной проем и оба громко смеются. Арпина упирает руки в боки и что-то возмущенно говорит на незнакомом языке. Это провоцирует новый приступ хохота и один из них привычным уже движением укладывает травмированного друга на свободную кушетку.

Я тихо прощаюсь с девушкой и выскальзываю за дверь. Глядя на этих двоих, вдруг хочется влиться в учебную жизнь и завести друзей. Просто для того, чтобы было с кем посмеяться, когда падаешь, не вписываешься в дверной проем или у тебя течет носом кровь.

Я бы соврала, если бы сказала, что это впервые. В прошлом, конечно же, я ловила себя на подобных мыслях. И хотя раньше я упрямо делала вид, что мне никто не нужен, то сейчас, идя по коридору и не натыкаясь на жалость во встречных взглядах, ощущения совсем другие. И если мне и хочется спрятаться, то не потому, что на меня смотрят. А потому что на меня не смотрят.

Осознание одиночества не портит настроения, но погружает в философскую задумчивость. Мне повезло, что медпункт недалеко от главной лестницы, иначе я рисковала заблудиться, но сейчас легко нахожу дорогу в комнату, всего пару раз заглядывая в карту.

В комнате разбираю вещи и ужинаю. С легким сердцем признаю, что и еда, и термос, и конфеты мне очень пригодились.

Решаю написать об этом маме, а заодно рассказать, как у меня дела.

Закончив переписку с ней, выглядываю в окно, свесившись чуть ли не по пояс. Время близится к вечеру, а на улице еще даже не смеркается. Красота-а-а! Ярко и так по-летнему! Будто и не осень совсем!

Лежащий на столе телефон оповещает приглушенным, на грани слышимости сигналом о входящем сообщении. Я проворно соскакиваю с кровати, но увидев входящее от ректора, замираю. Не знаю, чего я ожидала, но в сообщении нахожу мое будущее расписание.

И очень вовремя, кстати. Я как раз задумалась о завтрашнем дне.

Оказалось, что группа для изучения языка только формируется и первый урок араванского у меня будет на следующей неделе. Длится четыре часа, с девяти до часу местного дня. С количеством часов в сутках я пока не определилась, но в сообщении Кайд так же написал, но мой новый гаджет показывает местное время.

Я люблю учиться, открывать для себя что-то новое. Правда предпочитаю черпать информацию из книг и сейчас малодушно радуюсь отсрочке, тем более, что завтра с самого утра смогу навестить Арпину. Возможно, даже получится избавиться от шрама до занятий.

И тут ее успокоительное начинает действовать, потому что меня как никогда клонит в сон, словно кто-то невидимый нажал кнопку. Но так как на улице даже не смеркается, решаю стряхнуть сонливость и лениво пролистываю все выданные книги. Конечно же не понимаю ничего, кроме того, что вот это, скорее всего, алфавит, а вот так пишутся числа. В итоге откладываю бесполезные пока учебники.

Переодеваюсь в удобные домашние шорты и майку и, уютно устроившись на кровати, пытаюсь углубиться в новый роман.

Сознание то и дело ускользает, и я сама не замечаю, как засыпаю. Просыпаюсь ночью от холода, закрываю окно и, забравшись под одеяло, засыпаю уже до утра.

На следующий день просыпаюсь конечно же тоже рано. Несмотря на сон на новом месте чувствую себя отдохнувшей и выспавшейся. Всю ночь мне снилось что-то абстрактное, но невозможно приятное, теплое и уютное.

В наилучшем расположении духа решаю отправиться на завтра в столовую. По принципу работы она не отличается от привычной: те же подносы, тарелки и еда. И еще небольшой плюс — можно упаковать все с собой, чем я охотно решаю воспользоваться.

На раздаче работает русскоговорящая девушка. Это я узнаю по ее бейджику, на котором написано всего три строчки. Одна на непонятным мне языке, вторая на английском, который в силу профессии я знаю почти как родной, а вот третья радует словами «Я говорю на русском». Очевидно девушка, как и мы с Арпиной, родилась и выросла где-то в нашем мире. Так что я могу попросить упаковать завтрак и спокойно съедаю его в своей комнате. Мне неприятно признаваться даже самой себе, но в толпе людей я по-прежнему чувствую себя неуютно.

После завтрака в гордом одиночестве спешу в медпункт. Или он тут называется медблок?

Арпина встречает меня приветливой улыбкой и тут же укладывает на кушетку.

— Сегодня будет немного болезненней, но ты главное не молчи, если не сможешь терпеть. Хотя я сама постараюсь закончить побыстрее.

— Хорошо, — отвечаю и прикрываю глаза.

В этот раз щеку действительно покалывает. Однако момент, когда терпеть я бы не смогла, так и не наступает.

— На сегодня достаточно, — Арпина опять протягивает мне зеркало.

Смотря на отражение, стараюсь скрыть разочарование. Шрам не исчез, хоть и заметно побледнел. Но такого явного изменения, какое увидела вчера, уже нет.

— Спасибо, — тем не менее благодарю искренне.

Когда я уже собираюсь попрощаться и выйти из кабинета, Арпина приглашает меня пообедать вместе. И хотя я бы предпочла снова поесть в своей комнате, соглашаюсь сходить в столовую. В конце концов, нужно преодолевать свои комплексы. Особенно, если они мешают жить и уже не актуальны. Ну, почти не актуальны.

Условившись встретиться в столовой, прощаемся.

Вернувшись к себе в комнату, решаю все же прогуляться по лесным окрестностям. Прихватив с собой апельсин и яблоко, которые положила мне в сумку с едой мама, упаковываю в небольшой рюкзак и недочитанную книгу. В последний момент решаю прихватить теплую кофту.

По дороге к лесу я встречаю всего нескольких студентов, которые, погруженные в конспекты, не обращают на меня вообще никакого внимания. Видимо, в это время суток как раз идут уроки и территория замка, как и его коридоры, почти безлюдны.

Идя впервые за многие годы без привычного капюшона, я чувствую себя едва ли не голой и, скрываясь в лесной чаще, ощущаю невероятное облегчение.

Я обожаю лиственный лес! Он красив в любое время года. Зимой — белоснежный, весной — нежно-зеленый, летом краски яркие, а сейчас, осенью, в мое любимое время — это просто золотое великолепие! Сочные желтые и красные цвета, мягкая, будто дышащая влажная земля, устланная ровным ковром опавших листьев, что приглушённо шуршат под ногами. А воздух! Стоит только шагнуть в тень густых крон, как окутывает невероятная свежесть и — приходится достать кофту — прохлада.

Тропинка причудливо извивается среди широченных, в два обхвата, стволов. И так как нет ни поворотов, ни ответвлений, я не боюсь заблудиться. Любуясь огромными деревьями, которых в моем городке никогда и не встретила бы, низкорослыми кустами с незнакомой мне поздней ягодой, упавшими, но живописно обросшими мхом и красным плющом толстыми стволами, я вдруг дохожу до конца тропинки, которая перегорожена кустами, аккуратно смыкавшимися в ее центре.

Наслаждаясь и рассматривая природу, я даже не заметила, как уперлась в своеобразную изгородь. Этакая стена высотой под три метра из упругих стеблей, а среди густых, плотно переплетенных ветвей тут и там виднеются шипы, прикрытые мелкими листьями. Странно то, что тропа так резко прерывается. Растерянно возвращаюсь и понимаю, что сошла с основной тропы как минимум пару десятков метров назад.

Снова подхожу практически вплотную к изгороди и придирчиво ее осматриваю, пытаясь найти просвет. Но стоит только протянуть руку, как я натыкаюсь на острый шип. Озадаченно смотрю на царапину. Мне казалось, что я была аккуратна и не хваталась за что попало. Волшебная изгородь? А почему бы и нет. Я в университете магии, вполне возможно, что и лес не обычный. И это единственное место, которое я знаю и где я могу использовать свои способности, не боясь кому-то навредить или загреметь в лаборатории. Я хмыкаю, признавая, что лаборатория становится моей фобией, а в следующую секунду замираю от озарившего меня понимания: я могу свободно использовать свои способности! Ведь если кто-то и увидит — это нормально в магическом мире! Главное не переборщить, и никто даже не узнает.

Оглянувшись на тропинку, мнусь пару минут, вздыхаю и все-таки решаюсь.

Вытягиваю вперед руку и высвобождаю стихию земли. Растение, причудливо изгибаясь наподобие лозы, вырастает из ладони, стремительно увеличиваясь в размерах. Мысленно нацелившись на изгородь, я направляю стихию туда. Гибкий зеленый стебель вклинивается в самый центр, намереваясь раздвинуть намертво переплетенные ветви, преграждавшие мне дорогу. Никогда прежде я не освобождала так много за один раз и с удивлением вижу, как зеленый ствол моего растения становится коричневым, обрастая жесткой корой. Наблюдаю за метаморфозами с легким волнением. Я понятия не имею чего ожидать дальше, но руку не убираю, а удваиваю усилия.

Заряженное адреналином сердце бьется в груди как сумасшедшее, а стебель продолжает ввинчиваться в плотные кусты, с тугим скрипом раздвигая их своим натиском, образовывая узкую и невысокую арку, края которой плотно перевиты стихийным растением. Будто у стихии есть своя воля, избегая острых шипов, стебли непрерывно двигаются, продолжая свой рост.

Когда просвет оказывается достаточно большим, чтобы пролезть и не оцарапаться, я, едва не выворачивая руку из которой растет стихия, спиной вперед протискиваюсь в образовавшуюся прореху. Чтобы не оставлять за собой дыру в заборе, позволяю стихии раствориться, а веткам упруго сомкнуться, отрезая меня от основного леса. Самодовольно улыбаясь, отворачиваюсь от изгороди.

И восторженно выдыхаю.

Я стою на берегу того самого лазурного озера, которое видела вчера с холма.

Вокруг возвышаются громадины-деревья, которые выглядят намного старше, чем весь остальной лес. Пушистые ветви затеняют все вокруг, отбрасывая золотистые и зеленоватые тени. Лучи по-летнему теплого солнца пробиваются сквозь густые кроны, ярко подсвечивая отдельные участки. Одно дерево, причудливо изгибаясь, растет параллельно озерной глади и весь его ствол покрыт мхом и мелкими, красными и белыми цветами. Вокруг та естественная тишина, которая может быть только в лесу: шелест листьев и травы, мелодичная птичья трель, стрекот цикад и едва слышный плеск воды.

И здесь на самом деле царит лето, а деревья не хвойные, как я решила раньше. Сочная зелень окружает все вокруг! А вода оказывается кристально чистой и в ней, словно в зеркале, отражаются смыкающиеся над озером макушки деревьев.

Зачарованно шагаю к озеру.

По правую руку от меня напоминающее камыш растение едва заметно покачивается в такт теплым порывам ветра. В этом месте даже банальный камыш приобретает загадочность.

Пройдя по покатому, покрытому травой, а потом и песком, берегу, я окунаю руку в воду. Та ласково обхватывает запястье. Она такая восхитительно теплая, что от ладони вверх расползаются мурашки и я жмурюсь от удовольствия. Хотя осенью, в тени леса было бы логично, окажись она прохладной, но этот мир умеет удивлять, в этом я уже убедилась.

Я так привыкла к затворническому образу жизни, что на пляжах была лишь несколько раз и то в далеком детстве. Несмотря на то, что раньше купалась с удовольствием, позже предпочитала избегать людных мест. А уединенных, где смогла бы расслабиться и вдоволь наплаваться, я не знала. До этого момента. Ведь если судить по заросшей тропинке, люди к озеру забредают редко, если вообще забредают.

Оглянувшись и убедившись, что вокруг никого нет, опускаю рюкзак на песок.

Нестерпимо хочется окунуться.

Кусая губы, я замираю в нерешительности.