Глава 23

Воздух в бальном зале сгустился до такой степени, что, казалось, его можно было потрогать руками. Слова Луциана — каждое из них, словно крошечный, но смертоносный дротик — пронзали меня насквозь. Он стоял там, в центре зала, этот прекрасный, чертовски притягательный монстр, и его самодовольная, триумфальная улыбка была хуже любого ножа, любого яда, любого проклятия. Он смеялся. Смеялся надо мной. Над моим разбитым сердцем. Над моей наивностью. Над моей глупостью. Смех. О, этот смех. Он обрушился на меня, словно лавина из сплетен, ехидных замечаний и откровенных издевательств. Сначала тихий шепот, который, казалось, исходил отовсюду и ниоткуда, потом едкое хихиканье, затем открытый, заливистый хохот, разносящийся под сводами зала, отражаясь от стен, как отголоски кошмара. Я стояла, пригвожденная к месту, чувствуя, как мои щеки заливаются пунцовой краской стыда, словно меня окунули в чан с расплавленной лавой. Как дрожат руки, словно пораженные лихорадкой. Как ноги отказываются повиноваться, отказываясь сделать хоть шаг, чтобы сбежать от этой пытки. Мое платье-хамелеон, это чертово платье, которое минуту назад казалось мне символом моего триумфа, теперь пульсировало всеми цветами радуги, словно насмехаясь над моей болью, отражая хаотичный танец моих эмоций, которые метались внутри, как пойманные птицы. Оно, казалось, кричало, издеваясь: "Посмотрите на нее! Она разбита! Она унижена! Она – посмешище! Она – ничто!" Я не видела ничего, кроме расплывчатых силуэтов, которые окружали меня, словно призраки. Не слышала ничего, кроме этого оглушительного, всепоглощающего смеха, который, казалось, проник мне в самые кости. Слезы, жгучие, предательские, застилали глаза, но я не позволяла им стечь. Ирина Васильева не плачет. Никогда. Даже если ее сердце только что было растоптано, словно цветок под копытами дикого зверя, а ее душа изорвана в клочья. — Не двигайся, Анабель, — прошептал Корнелиус, его голос был на удивление твердым. — Просто стой. Пусть смотрят. Это пройдет. Боль пройдет. Стыд пройдет. Главное – выдержать. Но оно не проходило. Каждая секунда казалась вечностью, тянулась, словно жвачка, прилипшая к подошве. Я чувствовала, как на меня давят сотни глаз, полных любопытства, злорадства, а иногда и жалости, которая была хуже любой насмешки. Жалость – это удел слабых. А я не была слабой. Я не могла быть слабой. Мне нельзя было быть слабой. Мой взгляд метнулся к Луциану. Он стоял там, в центре этой безумной вакханалии, рядом со своими дружками, которые поздравляли его, хлопали по плечу, словно он только что выиграл олимпийское золото. Его улыбка была широкой, самодовольной, триумфальной. Он смотрел на меня, и в его бирюзовых глазах не было ни тени сожаления, ни капли раскаяния, ни малейшего намека на боль. Только победа. Чистая, незамутненная победа. Он выиграл. Выиграл пари. Выиграл тысячу золотых. Выиграл мою душу. И он наслаждался этим. В этот момент во мне что-то сломалось. Что-то надломилось глубоко внутри, оставив после себя оглушительную, зияющую пустоту. Та маленькая, робкая надежда, которая теплилась в моем сердце, та искра, которую я позволила себе почувствовать по отношению к нему – все это рухнуло, рассыпалось в прах, превратилось в ничто. Я была просто объектом. Объектом для пари. Объектом для унижения. Объектом для его жестоких игр. Я была лишь пешкой, которую он с легкостью пожертвовал ради своей победы. "Как он мог? — эта мысль билась в моей голове, словно пойманная птица, отчаянно пытаясь вырваться на свободу. — Как он мог быть таким жестоким? Таким циничным? Таким… чудовищем? Он же сам… сам говорил о каких-то чувствах. О честности. О том, что я особенная. Лжец! Лжец! Лжец!" Я сжала кулаки до побелевших костяшек, ногти впились в ладони, но я не чувствовала боли. Физическая боль была ничто по сравнению с той, что разрывала меня изнутри, терзая мою душу на мелкие кусочки. Вся моя злость, вся моя ненависть, которые я так старательно культивировала, чтобы защитить себя, внезапно уступили место… всепоглощающему отчаянию. Безысходности. Я была в ловушке. Безвыходной ловушке. Я не могла больше здесь находиться. Не могла больше дышать этим воздухом, наполненным его триумфом и моим позором. Не могла больше слышать этот смех. Я должна была уйти. Немедленно. Куда угодно. Лишь бы подальше от этого места, от этих взглядов, от этого смеха, от этого Луциана. Решение пришло внезапно, словно вспышка молнии, осветившая кромешную тьму. Я должна сбежать. Сбежать из Академии. Из этого мира. От всего. От себя. - Анабель, что ты собираешься делать?!" — почувствовала я нервный, почти панический шепот Корнелиуса. Его голос дрожал. - Это безумие! Остановись! - Бежать, — ответила я, и мой голос, на удивление, прозвучал твердо, хотя внутри все дрожало, словно осиновый лист на ветру. — Бежать отсюда. Сейчас же. Пока я не превратилась в камень от стыда. Я развернулась и, не оглядываясь, пошла прочь из зала. Шла сквозь толпу, которая расступалась передо мной, словно Красное море перед Моисеем, словно я была не человеком, а живым воплощением позора. Я не видела лиц, не слышала слов. Только шум крови в ушах, который заглушал все остальные звуки, и стук собственного сердца, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и разобьется о паркет. Я бежала по коридорам Академии, которые казались бесконечными, темными и пустыми. Каждый шаг отдавался глухим эхом в тишине, словно я бежала по пустынному лабиринту, из которого нет выхода. Стены давили, своды казались слишком низкими, словно они вот-вот обрушатся на меня, а воздух – слишком тяжелым, густым и липким. Мне хотелось кричать, выть от боли и безысходности, выплеснуть всю свою ярость, но я лишь стиснула зубы, не позволяя себе издать ни звука, не позволяя себе проявить слабость. — Куда ты бежишь, Анабель?! — проворчал Корнелиус, который, несмотря на всю свою саркастичность, крепко держался за мою мантию, его коготки слегка впивались в ткань, но я не чувствовала боли. — В Запретный Лес?! Ты сошла с ума?! Там опасно! Там полно существ, которые рады поживиться свежей магией! — Мне плевать, — прохрипела я, не сбавляя темпа, чувствуя, как легкие горят огнем, а горло пересохло. — Хуже, чем здесь, уже не будет. Хуже, чем быть раздавленной, как букашка, уже не будет. Я лучше умру, чем останусь здесь. Я знала, что Запретный Лес – это гиблое место. Полное опасностей, темных существ, которые скрываются в тенях, и непредсказуемой магии, которая может свести с ума. Но в тот момент мне было все равно. Смерть казалась мне избавлением, а любая опасность – меньшим злом, чем то, что я переживала сейчас, в этой Академии, которая еще минуту назад казалась мне домом. Мы выбежали из Академии и бросились в темноту ночи. Ночное небо было усыпано звездами, которые сияли холодно и равнодушно, но для меня оно казалось черным, бездонным колодцем, из которого нет выхода. Холодный ветер хлестал по лицу, принося с собой запахи земли, опавших листьев и… чего-то еще. Чего-то зловещего. Чего-то, что заставило волоски на моей коже встать дыбом. — Анабель, стой! — крикнул Корнелиус, его голос был полон тревоги, почти паники. — Я чувствую что-то! Что-то темное! Что-то очень опасное! Остановись, ради всех святых! Но я его не слушала. Я бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни деревьев, продираясь сквозь колючие кусты, которые цеплялись за мою мантию, словно пытаясь остановить меня. Лишь бы подальше. Лишь бы исчезнуть. Лишь бы забыть. Лес окутал меня, поглотил, словно огромная, зубастая пасть. Деревья смыкались над головой, создавая непроглядную, удушающую темноту. Тени казались живыми, они шептались, тянули к моей мантии свои призрачные пальцы, пытались схватить меня. Каждый шорох, каждый треск ветки заставлял меня вздрагивать, а сердце – колотиться еще быстрее. — Плюс пятьсот калорий за паническое бегство, Анабель, — пробормотал Корнелиус, который теперь сидел у меня на голове, вцепившись в мои волосы, словно спасательный круг. — И минус десять тысяч за инстинкт самосохранения. Ты просто летишь навстречу неприятностям. В пропасть. Или в зубы какому-нибудь лесному чудищу. Я задыхалась. Легкие горели огнем, а ноги отказывались повиноваться, словно налились свинцом. Но я продолжала бежать, движимая лишь одним желанием – уйти. Уйти от всего этого кошмара, от боли, от стыда, от себя самой. И тут… я почувствовала это. Холодное, липкое, удушающее прикосновение к своей спине. Что-то черное, бесформенное, возникло из самой густой темноты, словно порождение ночного кошмара. Оно было невидимо, но я ощущала его присутствие каждой клеточкой своего тела. Оно давило на меня, словно тяжелая невидимая рука, сжимающая меня в тисках, вытягивая из меня все силы, всю энергию. Сердце забилось с удвоенной силой, словно пытаясь пробить грудную клетку. Это было то, о чем предупреждал Корнелиус. Темное Существо. Порождение Запретного Леса, которое питалось отчаянием и болью. Оно было здесь. И оно хотело меня. Мою магию. Мою жизненную силу. Оно хотело поглотить меня без остатка. Я попыталась использовать магию. Взмахнула палочкой, произнесла заклинание. Но ничего не произошло. Моя "бракованная" магия, которая так эффектно работала в Академии, здесь, в кромешной темноте Леса, против этой древней тьмы, оказалась совершенно бесполезной. Существо лишь плотнее обволокло меня, словно липкая, смертоносная паутина, вытягивая из меня последние силы. Я чувствовала, как силы покидают меня. Как моя магия, мой свет, угасают под натиском этой всепоглощающей тьмы. Воздух стал тяжелым, удушающим, я не могла дышать. Глаза закрывались, и я видела перед собой свою жизнь. Всю ее. Все ее унижения, все ее страхи, все ее несбывшиеся надежды. Вся моя прошлая, такая яркая и беззаботная жизнь, пронеслась перед глазами, словно фильм, который я смотрела в последний раз. Ирония судьбы: я, Ирина Васильева, которая так любила роскошь и красоту, умираю в теле, которое так презирала, в темноте, где нет никого, кто мог бы мне помочь, в окружении этого всепоглощающего ужаса. "Это конец, Корнелиус", — прошептала я, чувствуя, как сознание покидает меня, а тело становится невыносимо легким, словно я вот-вот растворюсь в воздухе. — "Я… я больше не могу. Прости." Но тут… сквозь пелену тьмы я услышала его голос. Громкий. Яростный. Знакомый до дрожи. Голос, который я так ненавидела, но который сейчас был для меня спасением. — Отойди от нее, тварь! Не смей ее трогать! И яркая, ослепительная вспышка света пронзила кромешную тьму Запретного Леса, разорвав ее на части. Я открыла глаза и увидела его. Луциан. Он стоял там, в свете магического огня, который исходил от его палочки, его лицо было искажено от ярости, а синие глаза метали молнии, полные смертельной угрозы. Он был ранен, его мантия порвана, а по щеке стекала струйка крови, но он стоял. И он был здесь ради меня. Он последовал за мной. Он бросился на Темное Существо, не раздумывая ни секунды. Мощные заклинания срывались с его губ, словно слова проклятий, яркие вспышки света пронзали темноту, но Существо оказалось хитрее и опаснее, чем я думала. Оно уворачивалось от его атак, словно тень, ускользая от света, и наносило ответные удары, которые заставляли Луциана отступать. Битва была яростной, беспощадной. Деревья вокруг нас трещали, словно спички, земля дрожала под ногами, а воздух был наполнен запахом горелой магии и чего-то еще… чего-то зловещего. Луциан сражался как лев, защищая свою добычу, но Существо постепенно брало верх. Оно было слишком сильным, слишком неуловимым, слишком древним для него. В какой-то момент Существо отбросило Луциана в сторону, и он тяжело упал, ударившись о толстый ствол дерева. Его глаза закрылись, и он застонал от боли, которая, казалось, пронзила его насквозь. — Луциан! — крикнула я, чувствуя, как паника охватывает меня, как ледяные щупальца. Существо, воспользовавшись моментом, бросилось на Луциана, готовясь нанести смертельный удар. Оно подняло свою бесформенную тень, готовясь поглотить его без остатка. — Нет! — взвизгнула я, собирая все свои последние силы. Я не могла допустить, чтобы он умер. Не сейчас. Не после того, как он спас меня. Не ради меня. Я бросилась к Луциану, закрывая его своим телом. В этот момент я не думала о пари, не думала о его предательстве, не думала о своей ненависти. Я думала только о том, что он спас меня. И теперь я должна спасти его. Это был мой долг. Моя ответственность. Существо на мгновение замерло, словно удивленное моим поступком, моей неожиданной смелостью. А затем… оно отступило. Медленно, неохотно, оно растворилось в темноте, словно растаявший призрак, оставив после себя лишь холод и ощущение какой-то зловещей, давящей пустоты. Я тяжело дышала, чувствуя, как дрожу всем телом. Луциан лежал рядом со мной, тяжело дыша, его грудь вздымалась и опускалась. Его глаза были закрыты, а лицо было бледным и измученным, но он был жив. - Луциан? — прошептала я, осторожно касаясь его щеки, чувствуя холод его кожи и жар его крови. — Ты в порядке? Он медленно открыл глаза и посмотрел на меня. В его бирюзовых глазах я увидела не боль и не страх, а… что-то похожее на благодарность. И, возможно, даже… восхищение? Это было слишком много, чтобы просто так проигнорировать. - Анабель… — прохрипел он, пытаясь улыбнуться, и его губы были бледными и пересохшими. — Ты… ты спасла меня. Я почувствовала, как слезы навернулись на глаза, но на этот раз это были слезы не от горя, а от какого-то странного, невыразимого облегчения. Он, Ледяной Принц, которого я так ненавидела, спас меня. А я… я спасла его. В этом безумном, опасном мире, мы, кажется, были нужны друг другу. И это было… странно. И чертовски прекрасно. И чертовски непонятно.