Глава 24

Очнувшаяся Лена разревелась, но несмотря на это действовать смогла четко, пусть и под постоянными окриками ведьмака.

Едва она поручила кому-то последить за дочкой и уселась на пассажирское переднее его авто, Лукин положил ей на колени закованного в соль игошку в колыбели из полотенца, под писклявое “ой, мамочки родные”.

– Не вздумайте его голой кожей коснуться! – строго прикрикнул на нее Лукин и коротко глянул на меня. – Держись, Люська.

Хм… это он о чем?

Его джип запросто вырвался из снежного плена, устроив целый белый вихрь, и мы понеслись по едва расчищенным улицам поселка, следуя указаниям дороги Леной.

– А что будет? – спросила, немного успокоившись, женщина, что для верности сидела, прижав кулачки к груди.

– Ваша бывшая родственница будет иметь удовольствие прочувствовать на себе ценность принесенного вам ею подарка, – холодно усмехнулся Лукин.

– А если… вдруг не она? – робко спросила пострадавшая.

– Есть еще кандидаты? – в явном раздражении зыркнул мужчина.

– Ну… нет. Но если у нее такое же начнет твориться… – Лене явно было не по себе. – У нее же тоже дети. Трое.

– Тоже дети? Тоже? – прорычал ведьмак и зыркнул гневно уже на меня. – Василек, а вы с госпожой Лаптевой случайно не родня? Дальняя, блин, по факту, но близкая по духу. – У меня закрутилось на языке, что мы всего лишь люди и это нормально – думать о таком, если у тебя не кусок камня вместо сердца, но промолчала. Знаю я все его возражения на сей счет. – Послушайте, Лена, что значит тоже? Она думала о вашем ребенке, когда приносила нежить в ваш дом?

– Не… нежить, – с заиканием повторила Лена, с еще большим страхом покосившись на свои колени. – Нет, но…

– В таких делах нет никаких “но”, женщина! – уже откровенно рявкнул он. – И выбора нет. Или вы дальше страдаете от мелкого поганца до полного разорения, или возвращаете дарителю. Все, без вариантов!

– Но как же она потом…

Ведьмак прошипел себе под нос нечто вроде “да что же вы все такие…” и шумно выдохнул, наградив меня очередным обличительным взглядом.

– А она потом пусть топает туда, где ей этого игошку продали, и платит вдесятеро, чтобы его угомонили. Хотела на деньги наказать вас, пусть теперь платит сама. Или так, или я вас прямо сейчас высажу и подкидывайтесь сами, как хотите, а мы устраняемся.

Лена притихла и больше своими угрызениями совести Лукина не бесила.

Перед нужным двором Данила затормозил, но глушить двигатель не стал, велев нам выбираться. Запертую калитку открыл, что называется, с ноги, кинувшегося большого лохматого пса утихомирил, чем-то брызнув в нос, в дверь дома затарабанил так, что и мертвого поднял бы.

– Граждане, немедленно открываем дверь органам правопорядка! – загремел его голос для большей убедительности, а Лене на ухо прошептал, одновременно снова переплетая свои пальцы с моими. – Разверните, и только откроют, все равно кто, суйте в руки и говорите: вашему дому возвращаю то, что моему не потребно, обратно впредь и до конца дней ничего не принимаю. И все, в сторону и бегом в машину.

Через полминуты дверь-таки распахнулась и на пороге появился сильно опухший, видимо, со сна или с перепою, щуплый мужчина лет тридцати в одних спортивных штанах и с голым торсом, покрытым обильной растительностью и безобразными татушками. И я вдруг абсолютно четко знала, что это и есть брошенный, но не смирившийся муж. Блин, сама Лена такая миловидная женщина, а это такое себе… хм… Да уж, любовь зла, скудность выбора в маленьких городах и поселках и все такое.

– Сергей? Что ты тут… – явно опешила Лена, замешкавшись.

А вот ее бывший, несмотря на заспанность, явно сообразил быстрее и начал пятиться обратно с сильно перекосившейся в испуге физиономией.

– Лена! – одернул женщину Лукин и с силой пихнул вперед, заставляя почти упасть и уронить развернутого игошку на грудь отступающего мужичонки.

А тот выставил чисто автоматически руки, чтобы оттолкнуть или прикрыться, не важно. Контакт голой кожи с солью произошел, и дальше Лена уже не растерялась, протараторила слова и мигом отскочила. Данила же стиснул мои пальцы в своих и рыкнул:

– Отпускаем, Люська!

Спросить “как” я не успела, мощная волна хлынула по разуму и телу, причиняя режущую нервные окончания боль и лишая на пару секунд способности дышать и говорить. Ноги ослабли, и я покачнулась, бухнулась своим плечом в плечо ведьмака, находя опору. А между тем соляной саркофаг игошки упал на пол, рассыпался, и буквально на мгновенье показалась опять тошнотворно подергивающаяся фигурка нежити, но моментально над ней образовалось туманное облачко, как если бы вода начала стремительно испаряться с раскаленной поверхности. И вот пупс из теста тоже с огромной скоростью распался, обращаясь горкой муки, из которой была создан.

– Ах вы, твари! – заверещал бывший Лены и метнулся к соли и муке, начав пинать их за порог босыми ногами, но неожиданно над полом будто пронесся вихрь, и все до последней частички поднялось и унеслось куда-то вглубь дома.

– Сережа, что… – оттуда выскочила дама лет сорока пяти в мятом халате и растрепанной ярко-рыжей шевелюрой.

– Уже совершенно ничего, – жутковато улыбнулся Лукин. – Нескучной вам дальнейшей жизни.

И, обхватив за талию, он потащил меня скоренько обратно в машину.

– Спасибо вам, – тихо начала Лена на обратном пути. – Если бы не вы…

– Тш! – оборвал ее Лукин, что вел машину как-то дергано.

Ему явно было нехорошо. Глаза напряженно прищурены, на висках и над губой капли пота, челюсти стискивал так, что губы белели и желваки выпирали. Мне и самой было погано, я четко опознавала все уже знакомые признаки голода моей силы. Причем сходу такого сильного, что едва удавалось сохранять адекватность.

– А если они еще чего… – снова сделала робкую попытку Лена, как только внедорожник уткнулся носом в сугроб перед нашим вагончиком, и Лукин полез из салона, молча мотнув мне головой следовать за ним.

– Не сейчас! – рыкнул он Лене, не глянув в ее сторону даже, и я знала почему. Биение ее живого, способного утолить голод сердца под конец пути звучало оглушительным набатом для меня. Как и для него наверняка.

Вцепившись в мою руку, Лукин поволок почти бегом по лесенке.

Но перед входной дверью застыл и обернулся ко мне.

– Люська, ты ведь понимаешь, да? – просипел он сквозь зубы.

Я понимала и чувствовала. Голод, алчный, жуткий, что ворочается внутри и крушит сознание и волю, а кажется, что и внутренности и кости.

– Понимаю, – кивнула я и толкнула сама уже дверь.

И пары шагов не прошла, как Данила дернул с моих плеч куртку и следом содрал через голову все выше пояса, не обращая внимание на треск ткани и чуть уши мне не оторвав. Спеленал меня руками, сразу же накрывая груди ладонями и обжигая уличным холодом. Впился в изгиб шеи жестким поцелуем, под который я с готовностью подставилась, откидывая голову на его плечо, приветствуя обливший мигом жар. Вжался сзади до боли, бесстыдно демонстрируя, какую степень возбуждения испытывает, и разрушая этим остатки и моей способности сопротивляться своему и удерживать адекватность.

Затрясло до лязга зубов, из груди рванулся совершенно нечеловеческий звук, и я сама судорожно расправилась с пуговицей и молнией на своих джинсах, пихая их нетерпеливо со своих бедер, пока Данила продолжал стискивать меня и жадно сжимать, тесня одновременно к узкой койке. Наступая беспощадно на штанины, вылезла из штанов, стряхивая их сразу с сапожками, и с усилием развернулась в его захвате. Поймала его губы, обвила шею и требовательно потянула, принуждая завалиться на меня, не разрывая при этом глубокого, поглощающего поцелуя со вкусом соли и меди. Необходимость, адская нужда в нем жгла меня изнутри уже нестерпимо. Мне он был нужен внутри немедленно, он нужен внутри… Он нужен…Он…

Не он!

Превращение дикой похоти в такую же по мощи ярость было столь молниеносным, что я просто не успела уловить и хоть как-то затормозить озверение. Мгновение назад я целовала суматошно Данилу и ненасытно скользила по его плечам и спине ладонями, безумно наслаждаясь исчезновением между нами преград в виде чертовых тряпок, изгибалась, распахивая бедра шире навстречу, ощущая его обжигающую плоть у самого входа в мое тело, и вот уже кусаю с остервенением, желая выгрызть его сердце, и рву его выпершими когтями.

Не я. Моя озверевшая сила, что хочет жрать-жрать-жрать, но не его! Не его! Егора-Егора-Егора!

Однако Лукин был явно готов к такому повороту. Как и тогда, в гостинице, мои запястья оказались в железном захвате его руки, пальцы второй легли мне на горло, не душа, но приковывая к месту и не позволяя кусаться. Он приподнялся и замер на несколько секунд, всматриваясь мне в лицо, его собственное исказилось в гримасе гнева и разочарования, пока я извивалась под ним, силилась лягнуть или хоть ударить пятками, на деле лишь вжимая его в себя еще сильнее.

– Так, значит, василек, – прохрипел он и мощно двинул бедрами, входя в меня разом, до полного контакта тел, будто карая.

И я приняла это, потому что несмотря на охватившее безумие знала, что не меня. Мою силу. За то, что она требовала не его. Ведьмак впился в меня жрущим заживо взглядом и врезался в меня раз за разом, как если бы не к наслаждению гнал обоих, а хотел разрушить меня или что-то во мне. Оскаленный, бледный, весь в испарине и глазами, что стали чудиться темными провалами в похотливую бездну, он молотил и молотил, вбивая меня нещадно в жалобно стонущую под нами койку, круша-круша-круша. И в какой-то момент ему это все же удалось. Меня зашвырнуло к некоей грани, за которой перестала различать себя и силу, все смешалось, становясь просто запредельным удовольствием-насыщением. Меня закрутило-замотало в нем, а вот выплыла уже я снова цельная, переполненная. И была встречена-подхвачена на поверхности губами содрогающегося еще в собственной эйфории Данилы, что целовал меня нежно-нежно. Настолько, что, отвечая ему, я вдруг залилась слезами. А он сцеловал и их, шепча мне неразборчиво нечто успокоительное, отчего внутри стало окончательно тихо и тепло.

– Это просто охренеть можно что такое, – выдохнул он мне в шею, как только мои рыдания затихли.

– Угу, – согласилась я. Осмыслять пережитое пока была не в состоянии.

– Да уж, скажи мне кто заранее, сколько энергии жрет эта ваша сила всемогущая родовая, и фиг бы я связался, – пробормотал Лукин, перекатившись с меня, все еще тяжело дыша.

– Правда? – спросила, не открывая глаз. Как же это хорошо. Тихо. Я в своем теле словно опять одна и всем управляю.

– Нет, не правда, василек, – фыркнул мужчина и чмокнул меня в мокрый еще от пота висок. – Где бы я еще такого адреналина и кайфа хапнул? Это прям за гранью было.

Адреналин и кайф. Азарт и удовольствия. Не забывай об этом, Люся.

– Кстати, а почему… ну так сильно мы потратились? – Я разлепила веки и повернула голову, оценивая, осилю ли прямо сейчас путь с препятствиями, организованными гадкой нежитью, до душевой. – Я вроде и не чувствовала напряжения особого. Только когда игошка рассыпался, ударило знатно.

– Не чувствовала, Люська, потому что практического опыта у тебя еще ни черта и нет. Потому я и говорю, что растратиться можешь запросто и даже не понять, что черту перешла. В момент ворожбы ведь концентрация идет запредельная, и, выражаясь современным языком, оповещения о степени истощения заблокированы. А вот когда завершаешь, тогда и прилетает в тебя все разом.

– Угу, офигеть как прилетело. Мне в какой-то момент хотелось добраться до сердца Лены. Странно и жутко это.

– О, поверь, не ты натерпелась главной жути, – хмыкнул Данила, и я даже покосилась на него, потому как прозвучал он как-то нехорошо. – Куда как страньше, разделив с тобой голод силы, почувствовать, что адски хочешь другого мужика.

– Что?!!!

– Что слышала, василек. Похоже, твоя сила кровь из носу хочет доесть долбаного Арийца. Нарвался, засранец. – И, зло оскалившись, ведьмак сел на постели и смотрел в глаза пристально секунд тридцать, как если бы ожидал чего-то, но потом перемахнул через меня и потопал в ванную.

– Я… – подорвалась за ним, готовая уже оправдываться, но неожиданно осознала, что никаких оправданий лично я ему не должна вообще-то.

Он старше и опытнее меня в этом подлунном мире и прекрасно понимает, от кого исходило желание к Волхову. Знал и озвучил. А то, что как-то “подсмотрел” это… ну опять же не моя вина. Поэтому на эту тему дальше распространяться не будем. Как он сказал? Нарвался засранец? Ну, походу, господин Лукин, Ариец не единственный, кто нарвался, и права злиться у тебя нет. Ты влез в это все сам.

Я поднялась и пошла в ванную уже спокойно. Ведьмак зыркнул на меня раздраженно, когда протискивалась в тесную кабину, но пустил. Правда тут же выскользнул оттуда сам, напряженно поджав губы до белой линии. Это, блин, что? Пример задетого мужского самолюбия? Очень логично, однако.

– И все же, неужели изгнание игошки такая сложная задача, что мы так поистратились? – вернулась я к деловым вопросам, избегая мыслей о личном.

– Василек, для верного понимания: плату за работу взяла ты, так что силой мы работали твоей, я только направлял. Причем наобум, поэтому и расход такой зверский вышел.

– В смысле наобум? – опешила я.

– В прямом, Люська. Я тебе говорил, что игошку изгнать практически без вариантов без сжигания жилья?

– Говорил, – признала я.

– Ну вот мы его и не изгоняли.

– А… А что делали тогда?

– Мы его технично обдурили, избегая прямой лжи, что запрещено, и переселили. Чистая импровизация, так сказать. Ну или магический прецедент, заумно выражаясь, рожденный моим креативным мышлением и невиданной удачливостью.

– То есть ты это все на ходу придумал?

– Ага, – ухмыльнулся самодовольно ведьмак, вытирая голову.

– И у нас могло ничего не выйти?

– Мало того, могло выйти ой как боком, – продолжил он скалиться невозмутимо.

– И мне ничего не сказал? Не предупредил? Ну ты и…

– Ути-пути, василечек страшен в гневе! Ты меня предупреждала, когда деньги хватала и клялась Луной?

– Но я же…

– Да-да, ты белая и пушистая, потому что из добрых побуждений и все такое, – отмахнулся он пренебрежительно. – А сейчас кончай психовать и скажи, почему я тебе действительно ничего не сказал.

Я молча посопела, прожигая его обвиняющим, но ничуть не впечатлившим Лукина взглядом, и предположила.

– Потому что игошка мог нас подслушать?

– И это тоже. А еще потому, что тебе нужно привыкать слушаться меня беспрекословно, пока мы связаны. Я говорю – ты делаешь, и никак иначе. Ни возражений, ни страха, ни сомнений.

– Ну ты и…

– Повторяешься, василек, – оборвал он меня. – Хватит полоскаться, домой поехали. И так время тут потеряли.

Лена выскочила из дверей кафе с каким-то свертком в руках, как только мы стали закидывать сумки в машину.

– Вот, возьмите, пожалуйста, я вам покушать в дорогу приготовила! – протянула она Даниле свою ношу, и он благосклонно принял подношение, тут же сунув в него лапу и выудив пирожок. Кивнул скупо и полез за руль.

– Спасибо вам огромное еще раз, Людмила, – обернулась женщина ко мне, и глаза ее, и так красные, заблестели слезами. – Подумать страшно, что было бы, если бы вы не согласились.

– Вот и не думайте о плохом, – я шагнула к ней и осторожно обняла. – Теперь все хорошо. Живите, работайте, будьте счастливы.

Она прижалась ко мне порывисто, крепко обняв в ответ.

– Господи боже, Людочка, Сергей… он же отец… отец… и знал ведь… Как так?

Знал и даже, скорее всего, принимал во всем участие, чую это. Что я могу ответить? Что чудовищ хватает и среди людей, и куда до них нечисти и нежити?

– Отпустите это, Лена, и живите, – только и посоветовала я. – Отпустите, но не прощайте, не жалейте и не забывайте. Будьте настороже ради себя и дочки.