Глава 4
Сначала он меня тащил куда-то, а я брыкалась как могла. Понимала, конечно, что толку немного с этого будет, руки и ноги мне тоже связали, но обидно же было! А сама виновата! Все доверчивость моя и жадность, на подарки польстилась, не могла до утра потерпеть, смотреть побежала. Потом меня поперёк седла кинули и лошадь куда-то шагом пошла, а куда – не разобрать, но, похоже, прочь от деревни. Потом слышу – в лес заехали. Лес-то он по-особенному шумит, и днём, и ночью.
- Жалко мне тебя, - говорит купец. - Только ты сама во всем виновата. Ну чего в нашу деревню поперлась, других нет, что ли?
Я мычу зло и ругательно в ответ – а что еще могу?
- У меня тут свои дела, а ты мне мешаешь. Думаешь, я не понял, что к чему, когда у меня то одна, то другая давай спрашивать, где достать шелк лазоревый да браслет, змейку серебряную? И вино. Думаешь, у нас тут хоть кто-то вино пьет? С чего вдруг Белянке именно мальвазия понадобилась? Еще и слово выучила, не споткнулась. Думаешь, я не видел, что они к тебе бегали? И дочка моя туда же, дурища… Все видел. И как Лют-воевода к тебе захаживал тоже видел. Эх, ты, неужто думала Димитро Копыто перехитрить?
Ну тут мне уже совсем понятно стало, кто вор. Сам Димитро Копыто и вор, сам у себя украл, а вернее, у боярина Озара, чтобы и с него деньги взять, и перепродать потом втихую товар кому другому. Вот когда я пожалела, что колдовства во мне нет. Превратить бы жадного купца в крысу. Хотя нет, не в крысу. В червяка! А потом скормить Марьянке. Курице, не сестрице.
- Вижу твои делишки насквозь. Тётка твоя, Агнеха, такая же вредная была, но с ней у меня сил бы не хватило совладать, а с тобой быстро разберусь. Ты же никакая не ведьма, так? Я это сразу понял. Есть у меня, дева, талисман заговорённый, подковка серебряная, ношу его не снимая. Вот как ведьму или ведьмака встречу, он сразу горячим становится. Так что я сразу понял, что силы колдовской в тебе нет. В общем, не серчай, дева и прощай. Приехали мы, значица.
Стаскивает меня с лошади, а потом чую – лечу я куда-то вниз, потом вода над головой смыкается, я бьюсь, задыхаюсь, а дальше темнота.
Пришла в себя я от того, что где-то неподалеку музыка играет. Тихо так, но красиво – заслушаться можно. На гуслях кто-то играет и подпевает тихонько. Открываю глаза, а вокруг свет, зеленый такой, но приятный. Ну, думаю, видать умерла я все же, и в ирий попала. Сейчас двери откроются и матушка с батюшкой войдут, и тётка Агнеха. Обнимут свою Ивушку. Хотя, в ирие, говорят, облачка вокруг мягкие и солнышко день и ночь светит. А я лежу в покоях богатых, на перинке пуховой, сама в сарафан шелковый одета, на голове жемчужный венец. Ну просто царевна-королевна, а не Ивушка, сиротка горькая. Руками-ногами пошевелила, даже ущипнула себя – да нет, на мертвую не похожа, вроде жива. Огляделась и ахнула. Красиво как! Потолок прозрачный, а над ним рыбы плавают, и большие, и маленькие. Чешуя блестит! Одна мне хвостом помахала, а я ей рукой. По стенам узоры, ракушками, жемчугом да камнями драгоценными выложенные, и все светится так, переливается – глядеть не наглядеться! Тут дверь открывается и входит чудо зеленое, Мариэль, я аж ойкнула от неожиданности, потому что ногами входит, боженьки-супруженьки! Ногами настоящими!
- Хвост-то твой где? – спрашиваю.
- Хвост мне в воде нужен. А тут мы в моем дворце подводном. Нравится тебе? Хочешь, сокровищницу мою покажу с изумрудами и жемчугами?
- Лучше, - говорю, - расскажи, как я здесь оказалась.
- А что тут рассказывать…
Хозяин озерный к зеркалу подошел – а зеркало то в человеческий рост, экая диковинка! И давай в него смотреться, то волосья свои зеленые поправит, то корону золотую.
- Эй, - говорю, - чудо прекрасное, я еще здесь, не забыл про меня?
- Ну как же я о тебе забуду, Ивушка-краса, день и ночь о тебе думаю, - отвечает, а сам снова в зеркало смотрится, на себя любуется. – Сбросили тебя с обрыва в озеро, так бы ты и утопла, да я тебя спас и к себе во дворец перенес. Хочешь – насовсем тут оставайся! Тётка твоя тут часто гостила.
- Спасибо, конечно, но у меня хозяйство. Курочка, огородик. Никак мне нельзя у тебя остаться.
- Так как же ты вернешься, - хитро спрашивает Мариэль, - ежели тебя утопили?
Тут я призадумалась. Что верно то верно. Димитро Копыто думает, что утопил меня. Зато я теперь знаю, кто вор. И знаю, где он ворованное хранит. Неужто в свою пользу все это знание не поверну? Да быть такого не может!
- Скучно тут, - вздохнул Хозяин озерный. – Тихо. Можно, конечно, русалок речных позвать, праздник устроить, но все равно, скучно. У этих русалок только наряды да танцы на уме.
Я прищурилась хитренько.
- Хочешь, чудо прекрасное, я тебя развлеку? Весело будет, обещаю! Обхохочемся.
Димитро Копыто, конечно, никуда не уехал, а вернулся к себе в дом, ворота запер и спать лёг. Спал, надо сказать, крепко, и совесть его не мучила. А чего мучить? Была девчонка рыжая, наглая, нос свой в чужие дела сующая – и нет её. Все равно в деревне чужая, никто по ней плакать не будет. Конечно, потом новая ведьма появится, и на этот раз настоящая, они как грибы после дождя лезут, но он-то уже свои делишки закончит. И не просто так ему деньги нужны, а дочери глупой на приданое, чтобы в город ее отдать за купца первой гильдии. Только дурочка своего счастья не понимает, смотрит на воеводу Люта как на леденец сахарный. А что с того воеводы? Богатств не нажил, всю жизнь на государевой службе. И ладно бы деньгу любил, тогда можно было бы с ним дела проворачивать, так нет же. Честный он… В общем, за купца – и точка. Утром Димитро Копыта встал, потянулся, бороду почесал, подошел к рукомойнику, воды в него налил, чтобы умыться, плеснул в лицо водицей, а когда глаза открыл – на ногах не устоял, так на пол и сел. Из воды на него бледное лицо утопленницы смотрело, печальное такое. Рыжие волосы распущены, на голове венок из белых цветов водяных – жуть, одним словом.
- Погубил ты меня, - жалобно простонала покойница. – Во цвете лет погубил!
- Боги-супруги, защитите! Чур меня, чур! Уйди!
- С кем это вы, батюшка, говорить изволите? – в горницу заглянула Милица, платочком лицо прикрывая.
- Там, там, - мычит Копыто. – В рукомойнике!
- Да нет там никого, привиделось вам… - и пробормотала что-то про то, что батюшке пить меньше надо, мерзавка эдакая, никакого почтения к родителю. В другое время досталось бы ей ремнем отеческим да пониже спины, но сейчас не до того ему было.
И началось для купца мученье мученическое. Мимо бочки с водой пройдет – оттуда утопленница голову высовывает. Из колодца его зовет.
- Погубил ты меня! Теперь я тебя погублю!
Кувшин возьмет, воды налить, а в воде волос рыжий плавает.
- Приду за тобой, приду!
К ночи совсем купцу страшно стало. Двери запер, дочери строго настрого велел из дома не выходить, в окошко не выглядывать. Для верности еще соли под порог насыпал и имена богов-супругов мелом на стенах начертал. Лег на кровать, одеяло повыше натянул, у самого зубы стучат. И уснуть бы, да какой тут сон, если под окнами ходят – и шаги легкие такие, девичьи, и ровно песенку кто-то тихонько напевает. Утопленница, значит, за ним пришла.
- Скучно в озере лежать,
Я приду с тобой играть,
Димитро Копыто аж холодный пот прошиб.
- Уходи, - кричит, а сам под кровать лезет. – Оставь меня!
А под окном смех, задорный такой.
- Не уйду, купец! Приходи на озеро, сам приходи, иначе я за тобой приду! Скучно мне, девице, на дне озера лежать, веселиться хочу! Позову подруженек-пиявочек, они глаза тебе высосут, лягушеньки-красавицы нос тебе откусят, а потом…
Как голосил купец, как голосил! Вся древня слышала.
Как солнышко встало, кинулся купец в крепость, к воеводе Люту. Прибежал, и в ножки бухнулся.
- Спаси-помоги, воевода! Жизни лишают!
- И кто же тебя жизни лишает, достопочтенный?
- Мертвячка, утопленница, рыжая эта, Иванка! Ночами ко мне приходит! Говорит, что с собой заберет! Я ж не знал! Не хотел я! Она сама виновата!
Лишних вопросов воевода Лют не задавал. Велел Димитро Копыто в кандалы заковать да в темницу посадить, сам на коня сел и к озеру поскакал…
Я в это время с Мариэлем в шахматы играла - меня батюшка когда-то научил. За Хозяином озерным глаз да глаз нужен был, только отвернись – то свои фигуры переставит, то мои с доски уберет.
- Ужасы какие ты ему рассказывала, Ивушка, даже меня проняло. Пиявочки-подруженьки глаза высосут!
- Главное, чтобы его проняло, - хихикнула я. Изводит купца мне очень понравилось, а то ишь, моду взял, девиц молодых хватать и топить. - А если еще не проняло, так я еще что придумаю. А давай ему ужей в кровать подкинем?
- Бессердечная ты. Ужикам-то за что такое наказание, перепугаются же, - упрекнул меня Мариэль. – Ладно, уговорила, подкинем.
- И водорослей!
- И водорослей. Весело с тобой, Ивушка, почаще бы тебя топили!
- Сильно часто не надо, - поморщилась я от воспоминаний неприятных. – Шах и мат тебе, чудо мое распрекрасное!
И пододвинула к себе горсть жемчужин. Когда я на сушу вернусь, можно будет с ведовством завязывать, до конца жизни смогу сладко спать да сытно есть. Хотя, скучно, наверное, будет. Вот ведьмой быть весело, пусть даже невсамделишной, а понарошку. Постоянно что-то случается!
- Водяной, - послышался вдруг зычный голос воеводы Люта. – Выходи, биться будем!
- За тобой прискакал, - хмыкнул Мариэль. – Биться ему. А я, может, биться не хочу!
- Меня, меня с собой возьми, - взмолилась я. – За меня никто никогда не бился, очень посмотреть на такое хочется!
Вытащил меня из дворца Мариэль – воздушный пузырь надул и в нем вытащил, спрятал за камень и велел сидеть тихо, а сам посреди озера явился, во всей своей, зелёной, значит, красоте. Чешуя на хвосте сияет, корона сияет, ну чисто павлин, только морской. Хорош, Хозяин озерный, чудо как хорош, но воевода Лют куда сердцу моему милее! Глаза грозно горят, в руках сабля острая – неужто и правда за мной пришел? Ой, боженьки-супруженьки, вот бы да! У меня даже щеки загорелись, сердце заколотилось. Ну а что, али я не живой человек? Тоже любви хочется. А уж как он меня тогда из воды вытаскивал, как уговаривал глаза открыть, как по щеке гладил…
- Что тебе нужно, воевода? – важно вопросил Хозяин озерный. – Зачем воду мутишь, спать мешаешь, подружек-пиявочек моих пугаешь?
Я аж захихикала за камнем, ты посмотри, как ему пиявочки-то понравились! И то сказать, повеселились мы с Мариэлем на славу. Даже жаль, что купец так быстро к воеводе побежал, я бы еще одну ночку ему под окном повыла.
- Отпусти девицу, знаю, что в плену ее держишь, а не отпустишь добром – голову с плеч снесу!
- Ивушка, выдь к нам, - позвал Мариэль.
Ну я на камень и вскарабкалась, села, ножки свесила и лицо грустное сделала.
- Не могу я, любый мой, озеро покинуть, хотя всем сердцем к тебе рвусь… Заклятье на мне! Чтобы снять его нужно тебе три вещи сделать.
- Какие? Я все сделаю, только вернись ко мне, Ивушка!
Тут я пожалела, что мало попросила, надо было сразу пять вещей требовать, а лучше десять, придумала бы потом, что мне потребно. Но слово, как говорится, не воробей…
- Первое – Беляне стихи прочитаешь, любовные, - я принялась пальцы загибать. – Второе – Дарину расцелуешь в уста сахарные. Третье…
Нет уж, никакой свадьбы Милице. Не виновата она, конечно, что отец у нее убивец, а все равно, Лют мне самой нужен!
- Третье – женишься на мне. Хотя, знаешь, что, и Даринку противную целовать не смей. Так, в щечку чмокни и хватит с нее. Согласен?
- Согласен!
Мариэль, добрая душа, хоть и рыбья, меня до берега доставил, я даже ножек не замочила. А там уж меня Лют схватил, обнял, к себе прижал.
- Всю душу мне вымотала, ведьма! – прошептал, а я и разомлела от счастья.
- Да не ведьма я…
- Ведьма. Каждую ночь мне снишься, точно ведьма!
А потом мы целовались, долго-долго, сладко-сладко, а солнышко с неба светило, ласковое такое, и обнимало нас, и благословляло жить долго и счастливо.
- Я тебя сразу полюбил, как увидел, - признался Лют, - зараза ты рыжая. Знаешь, как я испугался, когда Копыто во всем признался? Думал, больше не увижу тебя. Думал, не отпустит тебя этот твой, зеленый.
- Так он и не отпускал, - вздохнула я притворно. – Замуж звал, в шелка наряжал, жемчуга дарил! А как я отказалась, цепью к себе приковал, а цепь та была в руку толщиной!
- Ива, врешь ведь!
- Вру! – честно призналась я.
- А зачем врешь?
- Не знаю, вот такая я. Ты меня такой любить будешь?
- Буду, любой любить буду, - пообещал Лют, целуя и в щеки, и в нос, и в губы, и от поцелуев этих и щекотно было, и весело, и отчего-то слезы на глаза наворачивались.
От счастья – поняла я, это все от счастья. Была я кем? Сироткой, которую мачеха как могла со свету сживала. Только тётка Агнеха меня любила и жалела. А теперь у меня и дом есть, и курица, и жених, краше которого в целом свете нет, и добрее тоже нет! Счастье же!
- Никуда не уходи, - велел мне Лют, проводив до крыльца. – Обещаешь? Завтра же утром тебя к богам-супругам в капище отведу, женой моей будешь.
- А почему не сегодня? – обиделась я.
- Потому что сегодня мне, зеленоглазая моя, над купцом, на руку нечистым, суд вершить да к боярину Озару его вести, пусть сам его наказывает. А кроме того, ты разве забыла? Мне еще Беляне стихи любовные читать, а Дарине щечки нежные лобызать… Ай, за что?
Это я его за ухо больно дернула. Щечки нежные, вы подумайте…
Новости про купца, конечно, быстро по деревне разлетелись, все только об этом и говорили. Что сам у себя купец товар покрал и спрятал, и что ведьму утопить пытался, потому как ведьма его обман, значит, раскрыла ворожбой, да только разве ведьмы тонут? По этому поводу между двумя торговками на рынке даже драка случилась, одна говорила, что ведьму, чтобы умертвить, сжечь надо, а вторая твердила, что колом осиновым сердце пробить. Дуры-бабы, что с них взять. Но мне не до них было, я к свадьбе готовилась. Жалела, конечно, о том приданом что в сундуках Марьянки осталось, батюшка любимый все дочери собирал, а досталось падчерице, но не так чтобы сильно жалела, не жадная я. К тому же Мариэль мне полное колодезное ведро жемчуга да самоцветов накидал, я аж прослезилась от такой щедрости и обещала к нему иногда в озеро приходить, в шахматы играть, Лют ревновать не будет. А будет – и ладно, приятно это, когда такой красавец тебя ревнует! В общем, счастливая я такая, полы намываю, стол самой красивой скатертью застилаю, цветов в палисаднике нарвала – лук синий помните? Ну, от которого купеческая дочка пятнами пошла? Ну вот он снова вырос и расцвел, я только ахнула от восторга, цветы алые, по лепесткам крапинки золотистые, а пахнут – ум потеряешь. Вот на стол их поставила. А еще яблоня, яблоню помните? Которая во дворе стояла. Вот она тоже зацвела. Кто мимо шел – ахал, колдовство, дескать. А я думаю, никакое это не колдовство. Дерево тоже заботу любит – полей его, сухие ветки обрежь, оно и отблагодарит.
- Жаль, - говорю, а сама курицу глажу, - Марьянушка, что в новый дом переехать придется, мы тут только все обустроили. Уютно у нас стало. Ну да ладно, мы и в крепости все обустроим, да? Руки-то у нас есть? И голова есть. Значит и замужем не пропадем!
Курица на меня смотрит так понимающе, в самое сердце заглядывает, кудахчет тихонечко, ласково так – говорю же, умная она у меня, поумнее людей некоторых будет!
- Ладно, давай печь топить да тесто месить, пироги печь будем, чтобы гостей угощать! Чтобы Лют-воевода пирожков моих с капустою, по тётки Агнехи рецепту отведав, еще сильнее меня полюбил!
И тут в дверь постучали.