Глава 5 · Не хочу умирать!

Данилов

Сквозь сон Данилов уловил, как вернулась Варя, покосился на телефон: 6:43.

За окном шуршал дождь, и он слышал, как Варя раскрывает промокший зонт и ставит сушиться в коридоре.

Потом она забрала сына к себе, он почувствовал это и, не просыпаясь, испытал угрызения: надо бы дать ей отдохнуть, – но потом успокоил себя тем, что ему сегодня целый день работать, и заснул окончательно.

Проснулся утром, то есть в десять.

Арсений выглядел и чувствовал себя прекрасно, ничем не хуже, чем обычно. Улыбался, играл в кубики и пирамидку, нормально кушал.

Варя выглядела утомленной сверх меры. Он спросил ее, как там Петренко. Она сделала отметающий жест: «Потом!»

Данилов уехал на работу. По пути, когда шел дворами, перепрыгивая через лужи, к «Менделеевской», потом ехал в метро до своей «Полянки» и, когда снова шагал, от станции до офиса, все прокручивал в голове происшедшее вчера.

Кто те люди, что похищали Сеню?

Зачем они это делали?

Что за странный инфильтрат появился в черепе у сыночка?

Чем это ему грозит?

Но когда он пришел в кабинет, все посторонние мысли пришлось откинуть. В том и заключалось проклятие, а может, пагуба или восторг его работы, что Данилов обязан был погружаться в нее безоглядно, оставляя на потом все идеи и мысли о своем, земном, личном. Только сконцентрировавшись на клиентах – полностью, ни на что не отвлекаясь, – он мог понять, принять и разрешить их боли, тяготы и скорби.

Вот и сегодня: четверо пациентов, на каждого по полтора часа, потом кратко записать их истории.

После первых двух – перерыв на обед и короткий, десятиминутный сон в кресле; после третьего – пауза на чай.

Приходилось о многом думать и чувствовать, чтобы помочь тем людям, которые к нему обратились, удовлетворить их чаяния.

В конце дня Данилов, как всегда, чувствовал себя опустошенным. Зато нет худа без добра: истончились, поблекли неотступные мысли о мальчике – он ведь все равно ничем не мог помочь ему и ничего сделать.

Около девяти он вышел из офиса и отправился пешком в сторону метро – привычно срезая путь дворами, пересекая Большую Ордынку и выходя на Большую Полянку. Дождь, несколько раз срывавшийся в течение дня, наконец совсем прекратился, и небо разъяснилось. Летний день понемногу тускнел, но солнце до сих пор поблескивало низко над горизонтом, отражаясь в многочисленных золотых куполах Замоскворечья.

Силы, изрядно высосанные визитерами с их нуждами, потихоньку возвращались к нему.

И вдруг на самом подходе к метро, возле нелепого для центра Москвы, очень советского четырнадцатиэтажного панельного дома он нос к носу столкнулся с недавней посетительницей – и, главное, основным персонажем его вчерашнего сна, в котором она рассказывала о том, где можно отыскать Сенечку (и оказалась права). Пред ним предстала собственной персоной «потомственная ведьма Дарина», сиречь Дарина Андреевна Капустина (он эти фамилию-имя-отчество запомнил твердо). Но в каком виде! Ни грамма от этнической йогини не оказалось в ней. Ее было бы не узнать, когда б Данилов не столкнулся с нею лицом к лицу. Теперь пред ним явилась молодая бизнесвумен: деловой серый льняной костюмчик, явно от модного модельера, шелковая блузка с соблазнительным в меру вырезом и туфли на шпильке. Образ довершали эффектная свежая укладка и строгая косметика.

– Здравствуйте, Алексей Сергеевич, – с легкой улыбкой проговорила она. – А я вас здесь жду, не буду скрывать. Записаться к вам на прием на ближайшие две недели никак невозможно; вот и приходится мне, словно поклоннице у артистического подъезда, подкарауливать.

– Что вам угодно? – сухо буркнул он.

– Поговорить о том о сем. Помните, как у классика: будто бы вода, давайте мчать, болтая, будто бы весна, свободно и раскованно![4]

– Хорошо. У меня тоже есть к вам вопросы.

– Зайдем? – Она мотнула головой в сторону вывески возле самого метро, которая извещала, что здесь помещается сетевая кофейня. – Я приказала, чтобы нам здесь оставили столик.

– «Приказала»? – с легкой улыбкой переспросил он. – Там кофе наливают в бумажные стаканчики. Приказала – кому?

– Как кому? – без тени юмора отвечала она. – Мирозданию.

Над этим можно было бы смеяться, однако, когда они вошли в кофейню, самый козырный столик у окна оказался свободен.

– Вот и чудненько. – Она угнездилась, ставя недешевую сумку с вензелем «Балдинини» на подоконник. – Я займу местечко, пока мироздание не передумало, а вы сходите, возьмите мне большой капучино и шоколадный круассан. Умолять провидение, чтобы нам еду-питье за столик подали в нарушение здешних традиций, будет слишком нагло с моей стороны.

Для себя Данилов купил одновременно и черный чай, и двойной эспрессо – надо было взбодриться после целого дня тяжелой работы.

– Прошу. – Он поставил перед ведьмой стаканчик и круассан на тарелке.

– Надеюсь, вы не разорились – впрочем, я ведь вам заплатила тогда за визит, очевидно мне не нужный.

– Сколько раз вы будете поминать об этом? – буркнул Данилов. Чем-то она его раздражала. Раздражала – и притягивала: Дарина и впрямь была дьявольски хороша со своим пуком тщательно уложенных черных волос и алыми губами. Встречные мужики – да и дамы, – пока они шли к кафе, и те, кто заглядывал сюда, откровенно пялились на нее.

– Ладно, проехали, – поменял тему Алексей. – Давайте поговорим о том, что было вчера.

– А что было вчера? – кокетливо произнесла она, облизывая кончиком языка шоколадные усики от круассана: девушка явно обладала природной склонностью к флирту – либо прошла углубленные курсы по этому предмету.

– Будем говорить без экивоков, начистоту. Я видел вас во сне; вы помогли мне найти нашего с Варей сына. Как вы это сделали? И почему? Или вы причастны к его похищению?

Дамочка сделала большой глоток капучино и опять язычком удалила следы молочной пены со своих губ.

– Ах, Алексей Сергеич, вы так подстегиваете коней! Умоляю вас вскачь не лететь![5] Но, если вам невмоготу, подумайте сами: разве не глупо было бы с моей стороны: похищать ребенка ради того, чтобы потом немедленно выдать вам место его нахождения!

– Не глупо – чтобы войти ко мне в доверие.

– Да вы и так мне доверяете, не правда ли? – Она протянула руку через столик и погладила Алексея по плечу.

– Но вы ведь просили от меня клятвы! Вы ведь потребовали, чтоб я кровью поклялся!

– Кровью? – Она округлила глаза, как бы разыгрывая простушку-дурочку. – Поклялся? В чем же?

– Вы сами все, все знаете. Не надо разыгрывать сцен и удлинять наш разговор.

– Ну, хорошо же. – Она помолчала. – Да, мы проверили вас. Да, мы убедились, что вы чрезвычайно сильный экстрасенс. Возможно, именно вашей помощи нам и не хватало. Поэтому мы предлагаем вам работать на нас.

– На «нас» – это на кого?

– Давайте не будем снимать все покровы, обнажать все части тела, ставить везде и всюду точки над «и». Вы узнаете все со временем; а сейчас я готова поклясться вам, что «мы» – это никакая не вредоносная, тем более не противоправительственная организация. Наша цель – это счастье и благоденствие людей; в первую очередь, конечно, самих себя, любимых (ну и вас тоже), а потом и остальных, всех прочих – как получится. Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный![6]

Данилов залпом выпил эспрессо. Чай как раз подостыл до приемлемой температуры, и он принялся прихлебывать его по глоточку.

– Как, кстати, ваш сыночек? – заботливо переспросила Дарина.

– Ничего. В порядке. И мы его в самом деле обнаружили там, где вы мне показали.

– Вот видите.

Данилову хотелось спросить, что означает, зачем и почему появилось в затылочной кости малыша металлическое включение, – но потом вспомнил основной принцип, который проповедовал полковник Петренко (и Варя вслед за ним): «Не надо никому выдавать лишней информации», – и прикусил язык. В самом деле: может, ведьма и не знает об этом? Может, она не причастна к похищению?

– Итак? – исподлобья глянув на Дарину, вопросил Алексей.

Она усмехнулась и снова процитировала:

– Измучив доброго коня, на брачный пир к закату дня спешил жених нетерпеливый…[7] Окей, перехожу к делу.

355 год до нашей эрыГорный Алтай, Темене

Волшебное, безусловно, работало. Что оно умело безошибочно делать – это предсказывать будущее. Я ему всегда верила. Даже в мелочах.

А по большому счету верить ему сами боги велели.

Вот и сегодняшний предутренний сон оказался до того ясным и отчетливым, что я сразу поняла: никакой это не сон, а предсказание. Это действует оно, волшебное. Показывает мне само, безо всяких просьб и заклинаний, что должно вскоре случиться. Оно так умеет: провидеть будущее.

Или, возможно, увиденное мною уже случилось – просто произошло далеко, за тридевять земель, поэтому весть о нем никакие гонцы не успели к нам в селение доставить.

Видела я в том сне жаркую боевую схватку. Муж мой, великий вождь и шаман Салкын, во главе своего отряда встретился в горной лощине с группой врагов.

Месяц назад он отправился усмирять раскосых, которые, как предвещало волшебное, готовы если не этим летом, то следующим налететь на нас и разорить наши стойбища, забрать наш скот и утварь, угнать в рабство женщин и юношей.

Я чувствовала во сне, что поход моего супруга в целом оказался удачлив; враги поддавались, но и сопротивлялись отчаянно.

Вот и сейчас они устроили засаду на отряд моего супруга. И хотя бойцов в засаде оказалось меньше, чем у Салкына, им удалось отрезать примерно десятерых передовых наших воинов, включая моего мужа – который, как всегда, ехал впереди.

На него набросились сразу трое. Он хоть и старый был, да умелый боец. Ударом меча вышиб из седла первого. Второй ранил его копьем в левую руку. Салкын повернулся к нему, отрубил копье – но в тот момент третий сзади выстрелил ему в спину из лука. Стрела пропела в утреннем воздухе и впилась моему супругу в шею, не защищенную доспехом. Немедленно хлынула кровь, окрасила одежды Салкына, попону и гриву коня. Вождь покачнулся и стал заваливаться вперед и набок.

Упал.

К нему немедленно подскакали двое раскосых. Один из них спешился и ударом короткого меча добил вождя.

Я увидела, благодаря волшебному, как замирает на изумрудной траве тело моего супруга.

Когда это было?

Сегодня? В тот момент, когда я видела этот сон?

Или раньше?

Или это еще только будет?

В одном я не сомневалась: оно – случилось или случится. И мой муж мертв или будет мертв.

Жалела ли я его? Конечно. Любила ли я его? Не знаю.

Да, я очень гордилась, что именно в мою семью заслал Салкын сватов после того, как умерла от горячки его первая жена, Сынма. И выбрал меня. Не Джинжи, а меня. Все-таки он был Великий Вождь. Главный человек, возглавляющий все восемь огромных родов нашей общины.

Он был очень стар: прошлой зимой ему исполнилось пятьдесят лет. И если бы не он, я бы вышла за веселого, солнцеликого Карьяна. Мускулистый и лихой, он шептал прошлым летом, за одну луну до того, как посватался Салкын, что готов взять меня в жены. Я уступала горячим рукам и шустрому языку юного Карьяна и готова была проехать рядом с ним весь мой жизненный путь – но тут возник Салкын со своими сватами. И ни я, ни мои родители не могли отказать ему. Тем более я не могла не согласиться, потому что, если б отказалась, тут же была наготове моя сестренка Джинжи. Нет, я никак не готова была позволить ей стать спутницей Великого Вождя.

В том осеннем прошлогоднем лесу мы в последний раз повстречались с любимым юным Карьяном – а через одну луну начался свадебный пир, который длился три дня и три ночи, на котором все восемь родов преподносили нам с Вождем дорогие подарки и провозглашали в нашу честь здравицы.

Не скажу, что моя жизнь с Салкыном оказалась плоха. Он не жалел для меня золотых браслетов и колец, китайских шелков. Наш дом украшали прекрасными войлочными коврами. Нам служили рабы и рабыни.

Наконец, он показал мне волшебное и научил понимать его. Благодаря ему, волшебному, его советам и помощи богатство Вождя – а значит, мое – каждую луну возрастало. Все больше становилось лошадей и коров, которые паслись на наших пастбищах. Все больше овец давали шерсть и вкусное мясо. Все больше рыбы подносили нам в дар рыболовы и мяса маралов – охотники.

Дети Великого Вождя от прежней жены, Сынмы, выросли, имели свои собственные семьи и не докучали нам. Все было хорошо, одно лишь плохо: не любила я Салкына и не млела, не растекалась в его объятиях, как с Карьяном.

Салкын делил со мной ложе лишь пару раз за целую луну, после того как с другими шаманами племени воскуривал в особом шатре священные травы. Только тогда он становился весел, игрив и шептал мне полночи непристойности. Я терпела его старое, жилистое тело – но совсем не любила.

И ведь никакого благоприятного исхода для меня не ожидалось. Я обязана была теперь сопровождать Вождя до гробовой доски – и за гробом.

Но этого я не хотела. Никак не хотела. Поэтому не раз и не два думала: «Однажды Салкын умрет – ведь он на тридцать лет с лишним лет старше меня. Или его убьют».

И тогда я обязана буду разделить его посмертный путь, последнее путешествие к великим богам.

Я примерно знала, как это бывает. Мертвому Салкыну шаман – главный лекарь сделает аккуратные надрезы на теле. Достанет оттуда внутренности. Проделает отверстия в черепе. Вынет из них мозг. Все эти потроха оставят в тазу на священном холме, чтобы хищные птицы расклевали их и тем предуведомили богов, что Великий Вождь отправляется к ним.

Потом пустую оболочку моего мертвого мужа набьют травой и конским волосом.

Но самое ужасное – все это проделают и со мной! Меня умертвят на рассвете ударом чекана в лоб. С тем чтобы положить в гроб рядом с Салкыном. Чтобы не скучно было ему совершать загробное путешествие.

Но я этого не хотела! Никак не хотела! Я так молода, так хороша собой, моей жизни прошло только девятнадцать весен!

Да, возможно, там, за гробом, нас ожидают прекрасные боги и неведомые страны. И мы с Салкыном будем путешествовать по этим землям долго-долго, наслаждаясь новыми приключениями.

Но я не хотела уходить с этой земли! Я пока не насытилась ею! Старая Сынма могла бы последовать за ним за гробом: она пожила! А я – еще нет!

И так как я много раз прокручивала в своей голове, что буду делать, если мой супруг умрет, то теперь я только возблагодарила богов. Муж мой кончился вдали от племени, а волшебное дало мне знать, что это успело случиться. Если бы он умер в своей постели, мне пришлось бы действовать иначе, гораздо более примитивно и прямолинейно и тем вызвать гнев шаманов и всего племени, что могло бы кончиться для меня худо.

За мной бы отрядили погоню и убили, или, что скорее, шаманы навели бы на меня вечное проклятие, и я умерла бы в страшных мучениях.

Но коль Великий Вождь погиб (или вскорости погибнет) вдалеке от племени, у меня имеется фора – правда, я не знала, каким временем я располагаю. Может, гонец уже мчит к нам, чтобы сообщить: руководитель общины пал в бою смертью храбрых, и тело его вскорости будет доставлено домой для скорби.

Тогда все начнут рыть огромную могилу для вождя (и для меня!), плотники станут выдалбливать из ствола могучей лиственницы гроб. Лесорубы изготовят два сруба, внутрь которых поместят покойных, а вожди каждого из восьми родов примутся выбирать наилучшую лошадь, которую преподнесут убиенному. Лошадей тоже (как и меня) обрядят в прекрасные одежды, наденут лучшие попоны, возложат на них расписные потники. Головы им украсят роскошными шлемами с рогами, расчешут и заплетут гривы. А потом (как и меня!) убьют на рассвете ударом чекана в лоб – чтобы скрасить вождю посмертное путешествие в загробное царство.

Но четвероногие создания пока не догадывались о своей грядущей участи – а если даже догадывались, все равно ничего не могли сделать. Но я-то, я-то благодаря волшебному знала и не желала мириться с тем, что мне уготовано.

Я сказала служанкам, что мне надобно уйти (куда, не им знать), и выскользнула из дома. Внутри меня билась мысль: скорей, скорей! – но я не могла бежать по улице, как незамужняя девчонка. Мне, даме, тем более супруге Вождя, следовало идти степенно, размеренно, важно.

Счастье, что дом моих родителей (и Джинжи) находился неподалеку, на той же улице. После того как я вышла за Вождя и из нас двоих он предпочел именно меня, она, конечно, затаила злобу. И зависть. Однако держала себя в руках: никогда ни словом не выдала себя. Все-таки я была супругой главного человека в племени, который мог уничтожить любого. И только по змеиным взглядам, которые она порой метала в мою сторону (особенно когда я была рядом с Салкыном или тем более в его объятиях), я понимала чувства моей сестры-двойняшки.

Вдобавок к зависти и злобе Джинжи обладала еще одним качеством, не присущим мне: она была глупа. Поэтому понятно, конечно, почему проницательный Вождь остановил свой выбор не на ней.

И ее глупость вкупе с завистью давала мне шансы.

Я вошла в родительскую избу. Отец был в походе вместе с моим супругом. Поэтому я поклонилась до земли матушке, которая просияла улыбкой при виде меня.

– О, Темене! – воскликнула она. – Какими судьбами!

– Зашла поболтать. Салкын в походе, и мне скучно. Не со служанками же, рабынями, беседовать.

– Заходи, родная. Я заварю тебе бодрой травы.

– Спасибо, матушка, не надо. Мне вот с Джинжи пришла охота перемолвиться.

Сестренка моя сидела тут же. Она украшала войлочный ковер изображением священного оленя – знатная была рукодельница, не чета мне. А что ей еще теперь оставалось, только рукодельничать!

Она не сказала мне ни слова – правда, когда я вошла, почтительно наклонила голову. Узнав, что я хочу поговорить именно с ней, Джинжи просияла. Сестрица, я видела, страдала от того, что лишена моего общества, – одновременно со своей завистью ко мне и злобой.

– Пойдем погуляем? – предложила я ей. – Чудесная осенняя погода. Листочки начали желтеть и осыпаться.

– В нашу рощу? – подхватила она. В этой роще, близлежащей к родительскому дому, мы любили играть девчонками. В ней я встречалась с моим возлюбленным Карьяном.

– Да, пойдем туда, почешем языки, мы с тобой ведь толком не говорили с моей помолвки.

– Сейчас. – Она покрыла голову войлочным убором и надела войлочные чуни. Потом спохватилась и спросила как положено: – Можно, матушка?

– Идите, стрекозы, – улыбнулась мама.

При мысли о том, что в любом случае старушку, возможно, никогда больше не придется видеть, у меня сжалось сердце.

Мы с Джинжи вышли за околицу. Первые опавшие листы берез шуршали под ногами. Лиственницы на дальних холмах начинали желтеть, но сосны стояли, как и положено, зелеными, и это порождало изумительную картину: ясное голубое небо, изумрудная трава, усыпанная желтым, и смесь желтого с зеленым среди дерев. Неужели я больше никогда не увижу подобную красоту? Нет, не бывать этому.

– Хочу тебе, моя дорогая Джинжи, поведать одну тайну, – сразу начала я приготовленную речь. Девицы, особенно глупые, очень легко ведутся, когда сулишь им рассказать нечто секретное. И еще они обожают все, что связано с любовью. – Знаешь ли, мы с Карьяном решили сбежать.

Ничего ни с каким Карьяном мы, разумеется, не решили, он и не ведал о своем и моем «решении», это была обманка, чтобы поймать на крючок глупую Джинжи. Я не боялась, что мой прежний любовник меня выдаст, потому что в ближайшие пару дней он не собирался возвращаться в племя (насколько я знала). Вместе с другими молодыми ребятами они отправились ловить в быстрых реках хариуса, запасаться к зиме рыбьим мясом и жиром.

– Сбежать? – Джинжи округлила глаза. – С Карьяном?

– Да, мы долго терпели, но теперь стало невмоготу. Наша любовь оказалась сильнее всего: долга и доводов рассудка. Мы решили исчезнуть из племени, уехать далеко-далеко и там, только вдвоем, начать новую жизнь.

– Но как ты можешь?! Ведь ты жена вождя! За вами отправят погоню, наверняка настигнут и убьют! А если нет – Главный Шаман такую наложит на вас епитимью, что вы умрете в неисчислимых муках.

– А вот тут-то поможешь мне ты.

– Я? Каким образом? – изумилась сестрица. Она по-прежнему ничего не понимала.

– Ты займешь мое место. Рядом с Вождем, за его пиршественным столом и в его постели.

– Я?! – Ее глаза полыхнули опаской, но и радостью, и надеждой.

– Да! Мы же с тобой похожи как две капли. Немудрено, ведь ты, как говорит маменька, вышла на свет всего на полчаса позже меня. Ты наденешь мою одежду и сегодня же вернешься в мой дом под видом меня. А я сделаю вид, будто это ты соблазнила моего Карьяна и удрала с ним.

– Но если я вдруг выдам себя? Если Великий заподозрит подвох и подмену?

– Как же он заподозрит? Мы с тобой похожи так, что и не отличишь!

– Но я… – она покраснела, – ведь я девственница.

– Ой, что же, мне тебя учить? Разве ты не любила все детство Ачындая? Вот и доставь ему мужскую радость перед тем, как навеки стать женой Вождя. И сама любовную негу испытай.

– А татуировки! – вдруг спохватилась Джинжи. – Ведь, кроме тех наших общих, девичьих, тебе сделали новые, женские. Вдобавок те – тайные, которые одной только супруге вождя делают.

– Скажу тебе секрет. Мы с Вождем вместе в баню не ходим. Он меня не видит и бывает со мной только в темноте, ночью или под одеялом. Не поймет он по твоему телу никакой подмены.

– Но, может, какие-то слова… Или ухватки… Жесты… Которые присущи только тебе… Вдруг Вождь узрит?

Я хотела сказать, что Салкын больше ничего не сможет узреть, но, конечно, раскрываться было ни к чему. Вряд ли Джинжи согласится занять мое место, зная ту ужасную правду, что поведало мне волшебное.

– Значит, так, – решительно сказала я – глупые люди нуждаются в безапелляционном руководстве. – Прямо сейчас мы с тобой идем ко мне в дом. Я отсылаю оттуда служанок. Мы переодеваемся, я в твою одежду, а ты в мою. Я тебе показываю, что где находится, и рассказываю, как заведено хозяйство. И к рассвету ты становишься мной, а я тобой. Утром я сажусь на коня и, по пути захватив на большой реке Карьяна, уношусь вместе с ним в дальние прекрасные края. А ты остаешься исполнять мою роль, жены Великого Вождя, будешь теперь вторым по важности человеком в племени. Скажу по секрету, в постели он неплох, только не слишком часто проявляет свои притязания.

Она снова покраснела и пробормотала:

– А как же Ачындай?

– Ах да. Твой Ачындай. Тебе, наверное, не терпится узнать, как бодает мужской рог. Мы пошлем служанку и пригласим его от твоего имени на свидание. Он парень холостой и сообразительный, поймет, что к чему.

Дальше все произошло именно так, как я внушала сестре. Мы попрощались с матушкой, отправились ко мне в дом, а там перевоплотились: я – в глупую Джинжи, она – в жену вождя Темене.

Испытывала ли я угрызения совести? Все-таки, получалось, убивала собственную сестру. Скажу откровенно: нет, не испытывала. Во-первых, если не она, то я. А мне умирать совершенно не хотелось. Потом, она настолько надоела мне за все наше совместное детство и юность, что не раз и не два возникал у меня соблазн с ней покончить. И вот наконец я оказалась близка к осуществлению своей потаенной мечты.

Прости, Джинжи, быть тебе похороненной вместе с Вождем. Правда, ты испытаешь напоследок настоящие королевские почести – но вряд ли их увидишь.

Ночью Джинжи, сговорившаяся с Ачындаем, выскользнула из дома. Будем надеться, что она получила напоследок удовольствие.

А рано-рано утром я, взяв двух прекрасных коней ахалтекинской породы, положив под седло запасы вяленого мяса и вооружившись мечом и луком, выехала со двора.

У меня было огромное искушение захватить с собой волшебное. Но это, конечно, стало бы таким вызовом племени, что меня (в роли Джинжи) в любом случае объявили бы вне закона, рано или поздно настигли и мучительно казнили.

Одного я не знала: положат ли волшебное в гроб с его хозяином, Великим Вождем?

Или передадут его наследнику, выбранному из главарей восьми родов?

Жаль было с ним расставаться. Но делать нечего.

Небо над горами понемногу серело. Путь мой лежал на запад. Где-то там, далеко в закатных странах, я знала, есть племя амазонок: воинственных женщин, которые совершают набеги на города и села, жгут, грабят и убивают, и живут припеваючи. Они, как рассказывали, охотно принимают к себе новых девушек, которые готовы и рады вести подобный образ жизни.

Передо мной раскрывались огромные просторы материка. Передо мной лежала новая, другая жизнь.

Наши дни

Данилов

У Данилова зазвонил телефон. Он глянул: Варя.

Жена крайне редко доставала его звонками, особенно если он на работе. Попутно посмотрел на часы: начало одиннадцатого. Ему давно пора быть дома. Внутренне поморщившись, нажал «Ответить».

– Ты где? – даже не поздоровавшись, вопросила супруга.

– Что-то случилось? – ответил он вопросом на вопрос. – Что-то с Сеней?

– С нами все в порядке, насколько это может быть. А что с тобой?

– Мне пришлось задержаться, – соврал он. – Сложный случай.

– Ах вот как, – протянула Варя.

Данилов не сомневался, что она услышала фон, доносящийся из кафе: голоса, смех, шум кофейного аппарата.

Его спутница, ведьма Дарина, никак, ни улыбочкой, ни жестом, не прокомментировала звонок супруги – ревнивое это Варино проявление. Сидела отстраненно, что-то листала в телефоне.

– Прости, – проговорил Алексей в трубку, – что оставил тебя одну. Я скоро буду.

Он чувствовал весь негатив и усталость, которые накопились за день у Вари: встала посреди ночи, ездила встречаться с Петренко, а потом целый день наедине с младенцем – с которым непонятно что происходит.

– Хорошо, я жду тебя, – сухо ответствовала жена и отключилась.

Данилов с шумом выдохнул и, осклабившись, спрятал телефон.

– Мы можем перенести наш разговор, – предложила спутница.

– Да нет, Дарина, мне очень интересно, давайте продолжим.

Прошло 2274 года 1929 год нашей эры Ленинград

Мария

Не буду лукавить, помимо научных интересов для того, чтобы отправиться в экспедицию, у меня имелся весьма сильный личный. Звался он Михаил Земсков. Была ли я в него влюблена? Не знаю, так ли это называется. Но если бы он вдруг однажды подошел ко мне вплотную, взял за руку и сказал: «Пойдем со мной», – и не сказал куда, я бы пошла. И не задала бы ему ни одного вопроса.

Земскова назначили руководителем нашего отряда Алтайской экспедиции этнографического отдела Русского музея. Стройный, веселый, двадцатисемилетний, подающий большие надежды археолог. Он не был красавцем: худенькое лицо, очочки – но такие оживленные глаза. Такая яркая, остроумная речь! Я готова была слушать бесконечно его рассказы и истории, и слушаться его советов, и подчиняться его указаниям.

Кто была я рядом с ним? Двадцатитрехлетняя аспирантка с копной струящихся каштановых волос и сине-зелеными глазами, с хорошей фигурой и острым (как говорили многие) умом.

Разрешите представиться: зовут меня Мария Крюкова, я два года назад окончила истфак ЛГУ и теперь учусь в аспирантуре под руководством великого и ужасного Николая Павловича Кравченко – который обещал тоже прибыть к нам в экспедицию, но позже, как только завершит дела в институте.

Родом я с Урала, из рабочего поселка Каменский Завод[8]. Отца моего, бойца Красной армии, убили в гражданскую. До революции он был высококвалифицированным литейщиком на заводе, но когда его не стало, маме, которая всю жизнь до того момента не работала, чтобы прокормить нас с моим старшим и любимым братиком Валей, пришлось пойти в семью местных врачей прислугой. Происхождения я, по счастью, числилась самого пролетарского, и никаких препятствий для поступления в вуз мне советская власть не чинила. Братик мой, на три года старше, был книгочей, умник. Знал множество интересных вещей обо всем на свете. Он и мне многое рассказывал, и читать я полюбила, – в семье, где мать прислуживала, имелась прекрасная библиотека. Вдобавок учителя у нас в школе первой и второй ступени преподавали прекрасные. Правда, мой самый любимый предмет, историю, в школе второй ступени вовсе отменили, заменив обществоведением. Однако книги и рассказы братика никто не отменял. И в вузах историю до сих пор преподавали. Вследствие чего, закончив вторую ступень, я собрала чемоданчик и уехала вслед за братиком в Петроград, тогда еще не получивший имя великого вождя. Меня приняли на рабфак, но быстро заключили, что учить меня там довольно глупо и нечему, и перевели на первый курс истфака.

Братик мой выбрал инженерную стезю. Он увлечен был своими электротехническими опытами и изысканиями, поэтому виделись мы в Ленинграде редко, но красивейший город и без того предлагал мне множество интересного. Представляете, я даже застала знаменитое наводнение 1924 года, когда вода поднималась выше второго этажа и по Васильевскому можно было передвигаться только на лодках. Учась в вузе, я не только жадно впитывала то, что вкладывали в меня профессора, включая великого и ужасного Кравченко, но и повышала свой культурный уровень путем посещения Эрмитажа, Русского музея и других собраний бывшей столицы. Ходила на гастроли театра Мейерхольда и «Теа-джаза», побывала на премьере первой симфонии молодого гения Шостаковича, слушала оперу «Воццек» и видела, как на поклоны выходит специально приехавший в наш город композитор Альбан Берг. Несколько раз прорывалась на вечера Маяковского – на одном он впервые читал свою новую поэму «Хорошо!». И когда Михаил Чехов приезжал на свой единоличный концерт незадолго до отъезда на чужбину, сумела достать на него билетик. И на гастролях остального МХАТа мне довелось увидеть нашумевшие «Дни Турбиных» молодого драматурга Булгакова.

Советские люди должны быть гармоническими, всесторонне развитыми личностями!

Я пошла на курсы немецкого в Герценовском институте. Какой же современный ученый может быть без знания немецкого – большинство важных работ публикуются именно на этом языке.

Каждое лето я участвовала в антропологических и археологических экспедициях в разных концах Союза, даже опубликовала три научные работы. Поэтому немудрено, что мне удалось поступить в аспирантуру, и теперь я готовлю себя к научному и преподавательскому поприщу.

Живу я в общежитии для аспирантов на Васильевском острове, в комнате на восемь квадратных саженей[9] вместе с одиннадцатью девочками. Сейчас они в основном по случаю каникул разъехались, и я почти одна (Верка спала, Фрося пила чай) собрала свой рюкзак и отправилось на трамвае (четвертый номер) на вокзал.

Не знала я, что впереди – самое удивительное приключение в моей жизни.

Словно прощаясь с Ленинградом, я проехала на «четверке» через весь любимый город: сперва по шестнадцатой-семнадцатой линии, потом по Малому, затем по восьмой-девятой и, наконец, по проспекту Пролетарской Победы. Мы выехали на Университетскую набережную – солнце сияло вовсю, наступали белые ночи. Прозвенев по Республиканскому мосту, переехали на другую сторону Невы и мимо площади Урицкого покатили по проспекту 25 Октября к вокзалу[10].

Мы отправлялись в Новосибирск в жесткой плацкарте – денег на экспедицию выделили настолько мало, что ни о каких мягких или тем более курьерских речи быть не могло. Я прибыла на вокзал первой, когда маневровый паровоз только подавал наш состав, – без ложной скромности скажу: во всем, что касается работы, я человек весьма ответственный. Вторым явился Земсков – мой Миша. Улыбнулся мне и стал заталкивать свой рюкзак на третью полку.

– Займу верхнюю, никто не помешает читать сколько влезет!

Я восхитилась удачному совпадению: ведь я расположусь рядом с ним, тоже на верхней! Будем до конца честными: я для того и пришла в первых рядах на поезд, чтобы оказаться вблизи него. А если б он вдруг выбрал по-буржуазному нижнюю койку, я бы с кем-то поменялась, чтоб только оказаться с ним рядом. Но, впрочем, несколько дней пути (и дальнейшая экспедиция) меня и без того устраивали в смысле нахождения около моего предмета. Сердце у меня при его появлении сладостно замирало.

«А если, – вдруг подумалось мне, – Миша не проявит себя в экспедиции как герой моего романа? Что, если я разочаруюсь в нем?»

Да, такой исход тоже возможен. Тем и хороши экспедиции: в суровых условиях, в тяжелом труде и вдали от комфорта человек ясно проявляет свою сущность. И всем, кто находится рядом с ним, становится очевидно, что он за фрукт.

Возможно ли, что, увлеченная его умом и импозантной внешностью, я ошибалась в Михаиле? Существует такая вероятность, и это может проявиться во время нашего путешествия. Что ж! Если я вдруг разочаруюсь в нем, придется от него отказаться. И это лучше, чем мы вдруг вступим с ним в законный брак и нелюбовь накроет меня после года или двух совместной жизни.

Миша выглядел подготовленным к суровым условиям сибирской природы: брезентовая юнгштормовка, шляпа с широкими полями, кирзовые сапоги. По договоренности он вез не только рюкзак со своими вещами, но и палатку для всех нас. Он уселся напротив на нижней полке и вытер пот со лба. Осмотрел меня внимательно. Скомандовал:

– А ну-ка, Маша! Скинь-ка панамку!

Я не без удовольствия подчинилась. Дело в том, что вчера в парикмахерской на Шестой линии я рассталась с моими прекрасными каштановыми волосами и выбрала себе новую прическу а-ля Мэри Пикфорд: короткие волосы с чуть закрученными концами.

В душе у меня радостно вздрогнуло: Миша заметил! Это что-нибудь да значит!

– Чтоб удобней мыть в полевых условиях, – пробормотала я, скидывая панаму. – Меньше расход воды и мыла.

– Молодец, – коротко похвалил Земсков. Несмотря на то что его реплика непонятно к чему относилась: то ли к новому причесончику, то ли к рвению по части экономии, – сердце мое наполнилось теплом.

Понемногу стали прибывать другие члены экспедиции. Всего нас в отряде насчитывалось шесть человек, по брони музея удалось счастливо занять все места в плацкартном купе и два примыкавших к ним боковых. Пришли трое музейных работников: Карл Иваныч, Василий Степанович, Иван Силыч. Люди все трезвые, положительные, грамотные, у которых не одна и не две экспедиции за плечами.

Наконец, последней прискакала Лара Дороган: рабфаковка, практикантка, девятнадцатилетняя профурсетка. Принеслась за две минуты до отправления. Выглядела она совершенно несоответственно цели нашего путешествия. Представьте себе: в платье, в туфельках с белыми носочками, в белой беретке, да вдобавок с накрашенными губами и глазами! Словно она не в экспедицию собралась, а на прогулку в парк или кинематограф! Позор!

Правда, при ней имелся обильный вещмешок, который Лара немедленно засунула под полку: может, хоть в него догадалась положить подходящие для экспедиции вещи.

Мише, как я заметила, и ее опоздание, и внешний вид явно не понравились. Он нахмурился, но никак высказываться не стал – видимо, не желая начинать экспедицию с неприятной ноты или же думая сделать ей замечание не при всех, а позже, наедине.

– Ой, я чуть не опоздала, – пробормотала Лара явное вранье, – трамвай сошел с рельсов, представляете, прямо посредине Двадцать пятого Октября!.. Но зато успела, можете вообразить, ухватить пирожные непосредственно в самом «Норде», вот, угощайтесь! Каждому по две штуки! – Она вывалила на купейный столик картонную коробку, перевязанную шпагатом.

А потом стала со всеми знакомиться, протягивая лодочкой теплую руку. И в заключение проворковала в адрес нашего руководителя:

– А с вами, Михаил Петрович, мне очень и очень приятно снова увидеться.

Она и Мише руку жала, хотя явно была с ним знакома, и задержала свою ладошку в его дольше, чем у остальных, – или это мне почудилось?

Подумалось: «Вот и соперница объявилась. Похоже, конечно, что она очень глупа – но разве мужской пол это когда-нибудь (к сожалению) останавливало?»

Ударили в колокол. Паровоз свистнул, дернулся, и мы поехали.

Дороган продолжила страшно суетиться, демонстрируя всем, в первую очередь Михаилу Петровичу, свою незаменимость. Она побежала к проводнику и затребовала чай.

Когда девчонка удалилась, Карл Иваныч проговорил в пространство:

– Вот интересно, на каком таком трамвае она ехала, да еще по Двадцать пятого Октября, если живет на Некрасова – с родителями в отдельной квартире?

Все засмеялись.

– Да-да, – вполголоса прибавил Иван Силыч, – и непонятно, почему она рабфаковкой числится, если сама далеко не от станка, а папаша у нее в Петросовете заседает?

Карл Иваныч подхватил:

– Вот потому и на рабфаке, что папаша ее в Смольном.

Казалось, в нашем коллективе намечался очевидный кандидат на роль козла отпущения, и выбор Дороган на указанное место меня вполне устраивал. Однако Земсков охладил всех довольно строго:

– Тише! Не будем обсуждать нашего товарища за его спиной, да вдобавок самого молодого! В жизни все бывает. К примеру, она ведь могла не из дома на вокзал ехать. Разные обстоятельства бывают. Давайте лучше по ходу нашей экспедиции поддержим товарища Дороган, у которой это первый опыт полевого исследования.

Наконец чай торжественно явился в шести железнодорожных подстаканниках. Шествие проводника в мундире возглавляла Лариса. Не знаю, что она ему напела, только он расставил стаканы по столику с чрезвычайной уважительностью, приговаривая: «Для советской науки мы всегда с удовольствием…»

Все переглянулись и стали доставать из рюкзаков припасы. Миша, краснея, явил целую вареную курицу с желтыми блямбами жира на толстых ножках: «Мамочка сварила». Я сделала скромный вклад в виде бутербродов с коровьим маслом и сыром. Карл Иваныч потянул из своей торбы бутылку тридцатиградусной «рыковки», но Миша строго заметил:

– Вы это мне, пожалуйста, оставьте! Спиртное – только на черный день, если кто чрезвычайно промокнет или обморозится. В экспедиции объявляется сухой закон!

Все расселись за столиком по трое в ряд; Дороган явно старалась оказаться подле Михаила. Я незаметно для всех (кроме нее, разумеется) оттеснила девчонку. Тогда она стала обращать на себя его (да и всех!) внимание, задавая якобы умные вопросы по теме нашей поездки. Однако звучали они настолько тривиально, что стыдно было слышать их из уст рабфаковки, тем более второго курса.

– Скажите, а какой курган мы собираемся раскапывать? – адресовалась она главным образом Михаилу, выказывая горячую заинтересованность в предмете обсуждения – тем, что, не отрываясь, глядела на него, округляя глаза.

– Один из Казарлыцких курганов, самый большой из них, – снисходительно ответствовал Миша, чуть кривя рот в полуулыбке.

– А почему именно этот? – не отставала рабфаковка.

– Видите ли, раскопки во многом – это лотерея. Черт его знает, какое из многочисленных, обнаруженных ранее захоронений способно принести наибольший «урожай».

– Но какие все-таки у вас имелись основания выбрать именно этот?

– Как считает наш научный руководитель, Николай Павлович Кравченко, ввиду того, что Казарлыцкие курганы расположены на достаточно большой высоте, около тысячи шестисот метров над уровнем моря, внутри них, возможно, сохранилась мерзлота, которая способствовала лучшей сохранности объектов материальной культуры.

– Вы считаете, что этот курган могли не разграбить?

– Товарищ девушка, – свысока протянул Миша, глядя на нее примерно как на первоклассницу, – за свою тысячелетнюю историю лишь редчайшие могильники не подверглись расхищению со стороны вандалов. Грабить их начинали современники чуть ли не на второй-третий год после захоронения. Но если вдруг нет – потом по поверхности земли волнами прошлись десятки народов и цивилизаций. Посему найти неразграбленный курган – все равно что надеяться выиграть в рулетку во Владимирском клубе десять тысяч, причем поставив пять копеек. Не будет такого, даже не надейтесь.

– Владимирский клуб, кстати, и казино при нем недавно закрыли, – заметила Дороган.

Я не удержалась и съязвила:

– Вы это знаете, наверное, потому что часто туда хаживали.

Лариса метнула на меня огненный протестующий взгляд и прошипела:

– Современный человек должен знать, что происходит в его родном городе!

Вопросами, выдающими полного профана, она, похоже, сослужила себе плохую службу. Дороган рассчитывала привлечь внимание Михаила (и прочих мужчин) – известно, насколько сильный пол любит говорить о своей работе и поучать (якобы) несмышленых дам. Однако в итоге лишь продемонстрировала перед всем миром неразвитость и недалекость, что явно не прибавило ей очков. Она могла сколь угодно таращить глазенки и касаться рукава Михаила пальчиками – он, как мне показалось, в точности распознал ее цену. Об этом можно было судить по сардонической улыбке, которая к концу этого «интервью» появилась на его лице. Впрочем, мне не стоило успокаиваться: сильный пол иной раз предпочитает глупышек, на их фоне он чувствует себя гигантом мысли.

Но все-таки мне показалось, что между мною и М. стала протягиваться незримая ниточка и он относится ко мне если не симпатией, то с интересом.

До Новосибирска мы ехали два с половиной дня, и это было прекрасное время, заполненное ничегонеделаньем и постепенным узнаванием друг друга. Компания у нас подобралась неплохая – если не считать Лары, постоянно попадающей впросак и задающей глупые вопросы.

Ни в какие карты в пути мы не играли (как наши сопутники из других частей вагона) и песен под гармошку не пели. Никто из нас не желал переводить драгоценное время жизни в пустоту – разве что, может быть, Лариса, но она оказалась в явном меньшинстве и не стала высказываться по этому вопросу. По предложению Михаила, который совершенно явно становился не только формальным, но и фактическим лидером нашей небольшой ячейки, мы стали по очереди делать доклады на разнообразные интересующие всех темы. На них заходили и слушали, привлеченные тем или иным предметом, люди из других купе – поистине, велика и необорима у советского народа тяга к знаниям, которую раскрыла Октябрьская революция!

Сам Миша рассказывал о собственном научном пути и изысканиях в археологии – начиная с того момента, как десять лет назад, студентом Томского физмата, он, сплавляясь на каникулах на лодке по Енисею, увидел первые в своей жизни раскопки. «Решил задержаться на пару дней, посмотреть, – и вот остался в археологии на всю жизнь!»

Я ночью подготовилась и, скромно скажу, имела определенный успех с докладом по своей специальности – антропологии.

Дороган, как ни странно, тоже решила провести семинар на выбранную ею тему – можете ли себе представить, о моде! Несмотря на мой (и Миши) изначальный скепсис, она, надо признать, довольно толково рассказала о последних веяниях в этой, с позволения сказать, отрасли. Видимо, девушка оказалась усердной читательницей журнала «Искусство одеваться» – однако я не могла не отметить, что на ее выступление в купе набилось больше всего посторонних слушателей. Да, вкусы народа, лишь недавно освободившегося от тысячелетнего ярма эксплуатации, по-прежнему нуждаются в тщательном развитии! Временами в своем докладе Лариса чем-то живо напоминала мне Эллочку Людоедку, как я ее себе представляла по недавно опубликованному роману Ильфа и Петрова. Во всяком случае, слово «восхитительно» она употребила во время своего сообщения раз пятьдесят.

А потом (опять-таки по предложению Миши) мы стали придумывать новое государство, Шемаханию, которое, наподобие Затерянного мира Конан Дойла, якобы с незапамятных времен существует, никем не опознанное, в горах Алтая. Мы изобретали его историю, политических деятелей, войны и восстания, экспедиции и научные открытия, которые совершали жители. В Шемахании жили мамонты и динозавры, паровой двигатель был изобретен в шестнадцатом веке, и сейчас там летали паровые самолеты и сновали паровые автомобили, а крепостное право отменили в веке пятнадцатом, и управлял государством трехпалатный парламент из двадцати одного человека.

Мы долго и много фантазировали всем коллективом, и, право, жаль, что наши фантазии оказались никем не записаны – вышел бы преотличный фантастический роман в духе Уэллса или Александра Беляева.

Питались мы вареной картошкой и курятиной, квасом и вишнями, раками и воблой, каковых во множестве (и задешево!) выносили к проходящим поездам торговки. Правда, кое-где их гоняли бдительные милиционеры, и отдельные перегоны нам приходилось голодать. Но, как говорится, вода дырочку все равно найдет, и частную инициативу оказывалось, на радость проезжающим, задушить далеко не просто, и на следующей узловой станции мы с лихвой компенсировали недополученное.

В Новосибирске, куда мы прибыли после двух с лишним суток пути, нам предстояла пересадка.

Мише (и Карлу Иванычу, который пошел с ним для солидности) удалось в кассах, потрясая мандатом от Русского музея и Ленинградского университета, выбить для нас шесть билетов до Бийска: правда, только сидячие плацкарты.

Хочу заметить, что перед нашим десантированием в Новосибирске Дороган наконец переоблачилась и надела-таки более подобающие для экспедиции крепкие башмаки, бриджи и штормовку.

В ночном поезде нам удалось, не раздеваясь, поспать, и утром после одиннадцати часов пути мы прибыли в Бийск.

Дальше железной дороги не существовало, да и автомобильными трассами далекий этот край похвастаться не мог.

Одно было хорошо: нас ожидало непознанное, и мой Миша был со мной.

И он явно выделял меня из всей экспедиции, уважительно советуясь со мной. А временами я ловила его взгляд, когда он просто смотрел на меня.

Путь до Телецкого озера мы проделали верхом на лошадях, арендованных, вместе с провожатым, в Бийске. Не скажу, что я джигит и вольтижировщик, однако четыре экспедиции, в которых я участвовала, все сплошь в труднодоступные районы, научили меня держаться в седле. Равно как вполне прилично обращались с лошадками Василий Степанович, Карл Иванович и Иван Силыч, не говоря о Мише. Лариса, напротив, тряслась на своем мерине, словно мешок с навозом, и мне пришлось после первого дня пути смазывать ее пятую точку вазелином.

Начало Телецкого озера казалось продолжением реки Бии, вдоль которой мы ехали от Бийска, только несколько более широким: в две стороны раздвинулись высокие скалы, сплошь покрытые тайгой.

Здесь, в поселке Иогач, нам предстояло запастись провизией и нанять рабочих на всю экспедицию.

На десяти лодках, с завербованными нами рабочими и закупленным провиантом мы устремились в путь по длинному и узкому (если смотреть по карте) Телецкому озеру. Скалы с тайгой расступались все шире, солнце блистало на голубой воде, красота была изумительная.

Мы плыли в одной лодке с Мишей, и когда он помогал мне взойти на нее или выйти, всегда подавал руку или даже слегка придерживал за талию, и это было прекрасно.

После дня пути по длинному и изогнутому, словно ятаган, озеру мы прибыли на противоположный его конец. Здесь наша водная дорога кончалась. Втекающая в водоем с этой стороны речка Чулышман была настолько быстрой и порожистой, что никакая лодка не смогла бы проплыть по ней, тем более вверх по течению. Нам снова предстояло арендовать лошадей, проводника и двинуться в дальнейший путь.

Я всякий раз восхищалась, глядя, как умело Миша находит нужных людей, как уважительно, но прижимисто, экономя народные деньги, торгуется с ними, как умеет настоять на своем в случае разногласий.

В экспедиции, таким образом, оказалось около тридцати человек: глава ее Миша, трое музейных работников, начинавших с нами путь из Ленинграда, около двадцати человек рабочих и несколько проводников. И мы с Дороган – единственные представительницы слабого пола.

Не обходилось без сальных взглядов, которыми эти бородатые мужланы временами окидывали нас с рабфаковкой, о чем-то они между собой по нашему поводу шептались и смеялись. Мы оставляли это без внимания. Однако однажды один из рабочих вдруг произнес чуть не во всеуслышание:

– Эх, я бы этим девкам… – Он мечтательно закатил глаза и сделал неприличный жест.

Этот выпад был замечен Мишей. Он немедленно подошел к сквернослову и заявил:

– Собирай вещички и немедленно шуруй домой. Я тебя увольняю.

– Э, начальник! Мы так не договаривались!

– Нарушать правила социалистического общежития и сквернословить мы тоже не договаривались. Вот тебе полный расчет, девять рублей за три дня, и чеши на все четыре стороны.

– Как же я домой-то доберусь?! Через все озеро назад!

– Меня не касается.

– Начальник! Бес попутал! Хочешь, извинюсь я перед ними!

– Ты и так извинишься, а потом – оставишь нас.

В растерянности невежа оглядел толпу своих собратьев-рабочих, однако никто не пришел ему на помощь. Тогда он выругался, но вполголоса, так, чтобы мы с Ларой не расслышали, выхватил из Мишиных рук девять рублей, плюнул на землю, развернулся и побрел назад к пристани.

Дорога до Казырлыцкого урочища оказалась куда как сложной. Верхами мы поехали цугом по тропе по-над берегом реки Чулышман против ее течения, а скалы вздымались вокруг нас справа и слева едва ли не на километр.

Мы миновали селения, в которых до сих пор не знали ни радио, ни электричества, ни газет, ни даже керосина для ламп – жилища свои они освещали лучиною. О том, что произошла Октябрьская революция, они, видимо, ведали, однако по-прежнему жили как в девятнадцатом веке, а то и в пятнадцатом: ловили рыбу, били зверя, пасли на головоломных скалах коз.

На перевале Кату-Ярык дорога круто пошла вверх. Резкими изгибами тропы мы поднялись едва ли не на километр над уровнем моря.

От вида, расстилавшегося со скал, захватывало дух. Далеко внизу тек и бурлил грозный Чулышман, похожий отсюда на ручеек. Словно пестрый носовой платок, лежали на берегу крыши изб забытого селения.

В чистейшем воздухе видно было на многие десятки километров – если смотреть влево, то чуть ли не до самого Телецкого озера.

Отсюда наш путь лежал на юг. Тропа снова пошла в гору, и наконец мы достигли искомой точки: Казарлыцкого урочища, где располагались не изведанные нами и наукой курганы.

В полной темноте мы поставили палатку.

Рабочие улеглись вповалку прямо на земле.

Назавтра нас ожидало захватывающее дух знакомство с древними могильниками.

Миша подтвердил, что раскапывать мы станем самый большой из пяти курганов.

– Мы находимся на высоте более полутора тысяч метров над уровнем моря, поэтому имеется вероятность, что мерзлота, как бы искусственно созданная человеческими руками внутри кургана, сохранила часть интересных объектов.

– Может, могильник все-таки не разграблен? – пискнула Лариса.

– Хотел бы и я надеяться! Но завтра увидим: авось варвары и вандалы каким-то чудом пронеслись мимо.

Чаяния наши, увы, не сбылись.

Весь курган оказался засыпан камнями, несомненно, принесенными теми, кто устраивал здесь могилу вождя, шамана или другого уважаемого человека двадцать с лишним веков назад.

Несмотря на летнее время, булыжники оставались мерзлыми. Чтобы подступиться к ним, требовалось для начала растопить лед. Поэтому рабочие по нашему указанию рубили лес, кололи его на дрова, приносили из леса сухостой и разводили на поверхности каменьев большие костры, которые горели всю ночь.

Таким образом удалось растопить мерзлоту и подступиться с лопатами к слою камней. Затем мы снова повторили штуку с кострами и благодаря этому разобрали следующую порцию булыжников. Наконец под ними появились прекрасно сохранившиеся тесаные бревна – крыша дома для покойника площадью чуть больше нашей комнаты в общежитии – около десяти квадратных саженей[11].

Знающие люди, вроде Миши, меня и музейных работников, понимали: под этим срубом должен оказаться еще один. Только потом сможем мы проникнуть в похоронную камеру, где в гробах, выдолбленных из стволов лиственницы, окажутся покойники.

В бревенчатой крыше, обнаженной нами, сразу обнаружилось неприятное свидетельство былого вандализма: в ней зияло отверстие площадью примерно в два квадратных метра, до краев заполненное изнутри рассыпчатым природным льдом.

– Все понятно, – кивнул Миша, стоявший на краю раскопа. Казалось, он ничуть не разочарован. – Древние вандалы вырубили этот лаз. По нему они спустились вниз, к гробам, в которых лежали покойник или покойники. Затем мародеры, чтобы им было удобнее орудовать, через это отверстие вытащили тело или тела наружу и тут стали раздевать их. Попутно доставали из погребальной камеры и из гробов все самое для них ценное: золото, медь, бронзу, украшения.

– Вы говорите во множественном числе: покойники, – вопросила дурочка Дороган. – Их что, было несколько?

– Да, – обыденным тоном подтвердил Миша, – вождь или шаман, почивший в бозе, и вместе с ним его жена, которую умертвили после того, как тот отдал концы: чтобы ему не было скучно в загробном мире.

– Какое варварство! – прошептала Лариса.

– Такие были времена, – спокойно парировал Миша. – Кто знает, может, многое из того, что происходит на Земле сейчас, особенно в капиталистических странах, тоже будет казаться варварством нашим далеким потомкам в их коммунистическом завтра.

– Но раз здесь все похищено до нас, – продолжала гнуть свое Лариса, – зачем же мы будем раскапывать эту могилу? Что искать?

Земсков терпеливо стал объяснять ей прописные истины:

– Вандалов прежних веков интересовало прежде всего золото. А также другие металлы: бронза, медь, – которые ими порой ценились выше злата. Скорее всего, они их, конечно, из могильника забрали. Но внутри может оставаться множество иных элементов материальной культуры, которые чрезвычайно интересны нам, современным исследователям.

– Что именно?

– Да хотя бы то же дерево, к примеру. Мы уже видим сруб, в который заключена погребальная камера, а в нее, в свою очередь, помещен гроб. Сам сруб прекрасно сохранился. Изучив его, мы можем сделать вывод, как и чем он обрабатывался, какие инструменты были в ходу у тех, кто его строил. И, в частности, сосчитать: сколько человек занимались похоронами. Неоценимые сведения!

Лариса сделала ужимку, мол, как это все скучно. А Миша, как бы не замечая, продолжал:

– Но сруб – это лишь небольшая часть захоронения. Наверняка должна сохраниться керамика, которую положили в гроб для услаждения умерших в загробной жизни. Внутри этих керамических сосудов, кто знает, могли при такой мерзлоте сохраниться остатки питий и яств. Будем надеяться, что мы найдем ковры и попоны. Уздечки и седла. Может быть, посох. Украшения из войлока. Но не будем загадывать, не то сглазим!

Сам Миша был полон воодушевления – да и я вместе с ним, что говорить.

– На самом деле древние воры-вандалы, сами не подозревая того, сослужили нам, будущим археологам, хорошую службу! Через лаз, который они проделали, в погребальную камеру проникла вода и там замерзла – возможно, сохранив для нас драгоценные артефакты. Впрочем, поплюем через левое плечо, чтоб это оказалось именно так.

В тот вечер мы долго не засыпали, сидя у костра, и увлеченно строили планы о дальнейших раскопках.

Но, как оказалось, на нашем пути выросли неожиданные неодолимые препятствия.

Наутро ни один из наших рабочих за дело не взялся.

Они хмуро сидели вокруг собственного разведенного к завтраку костра и лениво покуривали самокрутки, вулканами торчащие из их бород.

Миша пошел к ним, Карл Иванович увязался следом – ну и я тоже.

– Почему сидим? – осведомился Михаил.

Навстречу встал мужик Поликарп – явный у них заводила.

– Дело такое, товарищ начальник, – степенно молвил он. – Цена нас не устраивает, и ее поменять требуется. А до повышения работать мы не будем все как один, потому что баста.

Остальные глядели молча, но закивали, давая понять: мы заодно.

– Тэк-с, – промолвил Миша, – сколько же вы хотите получить?

– Работа-то тяжелая оказалась. Камни ворочай, деревья руби. Говорили нам: дело научное, а на поверку что? Батрачество.

– Так хотите вы сколько? Сами говорите и понимаете, что дело у нас научное, а у науки, тем более исторической, денег, знаете ли, немного. Мы ведь не нэпманы.

– Три рубли на душу в день мало. Десять рублев давай на одного.

– Нет, Поликарп, это непомерно много. Я, как руководитель экспедиции, столько вам заплатить не могу. Нет у меня таких денег.

– Хотя б по девять дай.

– Нет, никак не могу. Я ни на рубль не в состоянии поднять вам оплату.

– Хоть восемь давай.

– Да нет у меня подобных средств и быть не может! Если только вы половину вашего коллектива по домам отправите – оставшимся я смогу по шесть рублей платить, при условии, конечно, что производительность труда станет в два раза выше – проще говоря, если каждый из тех, кто останется, будет в два раза больше работать.

Поликарп подумал тяжело, посмотрел на окруживших его соратников и наконец молвил:

– Нет, так мы не согласные.

– Больше я ничего не могу поделать и другого вам не в силах предложить.

– Тогда мы все от вас уходим. Невыгодно это нам.

– Уходите? Ну и уходите, – совершенно спокойно проговорил Михаил.

Сердце у меня упало: как мы сможем сами, своими силами, две девчонки и четверо мужчин, вести раскопки дальше?

Мишу, казалось, это не заботило. Он отвернулся от Поликарпа и, насвистывая, пошел прочь – назад к раскопу.

Нам с Карлом Иванычем ничего не оставалось, как отправиться за ним следом.

– Э, так ты, товарищ начальник, заработанное верни! Пять дней работали, по три рубли на душу, двадцать пять человек. Итого триста семьдесят пять рублев получается.

Михаил остановился, оглянулся на тружеников почти весело.

– А это, друзья мои, совершенно невозможно! Мы с вами как договаривались: по окончании работ получите всю сумму сразу. А сейчас, в начале пути, что получается? Работа никакая не сделана, брошена на самом старте, а деньги с меня вы требуете. Так дело не пойдет. Не хотите трудиться, так прочь ступайте, да и вся недолга.

Поликарп и еще двое мужиков – обросших, черных, страшных – сделали несколько шагов, придвинулись к Михаилу и к нам.

– Давай деньги, начальник! – проревел он угрожающе. – А не то мы из тебя их вытрусим!

У меня, прямо говоря, внутри похолодело и затряслись поджилки.

– Хотите денег – идите работайте, – совершенно спокойно ответствовал наш начальник. – А если не желаете зарабатывать, так идите прочь.

Поликарп натуральным образом заревел, словно медведь, и надвинулся на Мишу, вздымая лапы.

Тогда Миша выхватил из кармана своей куртки револьвер «Смит и Вессон» и прицелился точно в лоб предводителю.

– Еще шаг, и ты покойник. И вы, примкнувшие к нему, – тоже. А остальных я сдам в ГПУ, и пойдут они по статье «контрреволюционный мятеж» прямиком под высшую меру социальной защиты. Так хотите?

Поликарп угрожающе проворчал что-то, но сделал шаг назад. Двое других примирительно и угодливо закивали Мише, забормотали что-то вроде: «Слышь, гражданин начальник, не надо “гепэу”», – схватили Поликарпа за руки и повели к остальным, которые издалека всматривались и вслушивались в происходящую мизансцену.

А Миша, казалось, ни на секунду не потерял присутствия духа. Он прямо-таки весело улыбнулся.

– Раз у нас началась отрыжка капиталистического строя в виде забастовки, давайте-ка пить чай! – провозгласил Михаил, и мы втроем вернулись к своему костру.

Издалека мы видели, как рабочие медленно и неохотно стали собирать инструмент, подпоясываться – а потом отправились к тропе, ведущей вверх, в сторону перевала Кату-Ярык. Они то и дело посматривали на нас – точнее, на Мишу, ожидая, видимо, что он окликнет, остановит и согласится на их требования или продолжит переговоры.

Но он не окликнул, не остановил.

А когда наши несостоявшиеся работнички скрылись вдали, Михаил бодро сказал:

– Не дрейфить и не вешать нос! Мы обязательно что-нибудь придумаем!

В тот же день Миша и Карл Иваныч ускакали в уезд. Они не сказали нам, что собираются предпринять, но потом, когда вернулись, по отдельным их репликам я поняла: в поисках они побывали в аймачном комитете ВКП (б), и там к просьбам ленинградских ученых отнеслись благосклонно.

А назавтра Миша собрал всех оставшихся и объявил:

– Вскоре должны подъехать работники. Они местные, из воинственного алтайского племени теленгитов. Никакой работой, подобной нашей, они ранее не занимались и более привычны к седлу, ружью и аркану, нежели к лопате. Однако ради советской науки готовы пойти нам навстречу. Поэтому в наших интересах все им, что от них потребуется, объяснить и всему обучить. Русский язык они понимают, изъясняться могут и имена тоже носят русские – они все крещеные и в церковно-приходской школе обучались. И церква, православная, замечу, в селении Улаган до сих пор действует – впрочем, это не нашего ума дело, а местных комсомольцев недоработочка. Платить им мы станем так же, как и прежним, три рубля в день, они согласны. Прошу их любить и жаловать.

Вскоре наши помощники прибыли – снизу, из уездного селения, все как один на прекрасных конях, с отменной выправкой и непроницаемыми лицами. Выглядели они как результат скрещивания европейской женщины с монголоидным мужчиной – или наоборот: наполовину европейцы, наполовину азиаты, прекрасные, самодостаточные человеки.

Их предводитель осмотрел раскоп, пошептался о чем-то в стороне с Мишей. Потом Земсков подошел к нам и развел руками.

– Желают, чтобы задобрить духов, провести для начала обряд очищения. Все-таки мы на их территорию ступаем и собираемся тревожить тени предков. А иначе, говорят, никак нельзя касаться могил. Что делать! Дикий народ! Коль скоро церковь со всеми своими кадилами и паникадилами за двести лет из них языческие обычаи не выкурила, нам за один день нечего пытаться. Пусть местные партийные органы их религиозные предрассудки сами искореняют. А пока, если мы хотим, чтобы они трудились, придется пойти навстречу. Других рабочих в округе двухсот верст нет и не предвидится.

Тем временем алтайцы собрались в кружок вокруг могильника. Что-то пели своими натужными горлами, один из них громко восклицал, другие подхватывали и ритмично стучали в бубны. Потом вбили чуть в стороне от раскопа шест, и каждый по очереди благоговейно повязал на него белую ленточку.

После главарь подошел к Михаилу, безмолвно наклонил голову в знак послушания и готовности получить инструкции. Земсков обрисовал ему трудовую задачу.

Довольно споро пришлые работяги разобрали верхнюю бревенчатую крышу могильника. Бревна лиственницы за двадцать с лишним веков в земле и во льду отнюдь не пострадали. Под ними оказался лед – однако не сплошной, спекшейся глыбой, а мягкий, рассыпчатый.

Новые рабочие и впрямь не умели управляться с лопатами, и нам, включая меня и Лару, пришлось прийти им на помощь в качестве наставников и учителей.

Под слоем льда обнажилась – как и в других курганах, характерных для этой культуры, – вторая деревянная крыша.

Разобрали и ее, и нам явился громадный, красивейший войлочный ковер, на котором прекрасно сохранились узоры, нарисованные птицы, всадники и прочее. Один этот ковер, если нам удастся его целиком, без изъянов раскопать, обещал произвести сенсацию в научном мире!

В этот самый эпохальный момент, как по заказу, со стороны перевала Кату-Ярык явился с проводником, на двух лошадках прекрасный и ужасный руководитель всей Алтайской экспедиции Николай Павлович Кравченко собственной персоной из Ленинграда.

Налетел как вихрь, немедленно полез в раскоп, стал говорить, что мы правильно поступили, послушавшись его совета раскрывать именно этот курган, а потом вскричал:

– А кони?! Ведь с северной стороны могильника должно оказаться захоронение коней! Человека подобного статуса – а о нем можно судить по размерам могилы! – никак не могли отправить в последний путь без лошадей! Наверняка с ним забили пять, шесть, а то и больше – по числу родов в племени – прекрасных коней! Судя по структуре могилы, они вполне могли там, в мерзлоте, сохраниться, представляете, нетронутыми – не то что скелеты или черепа, а даже туши с шерстью и содержимым желудков! Представляете, какие можно сделать наблюдения, если вы их найдете! Я не говорю об украшениях, которыми наверняка снабжались кони и которые, возможно, не успели разграбить древние вандалы!

Миша смиренно кивал. Авторитет Кравченко, сорокалетнего корифея всех наук, был настолько велик, что никто не мог даже помыслить спорить с ним.

Впрочем, пробыл он с нами недолго. Посмотрел, как идут работы, и отбыл с проводниками вниз по тропе в сторону Чуйского тракта.

– Я обязан посмотреть, как идут раскопки у других отрядов Алтайской экспедиции!

Покивав и согласившись с Кравченко, что надо немедленно взяться отрывать лошадей, мы, коль скоро он отбыл, стали продолжать свою работу в главной могильной камере.

Она оказалась полна льда, и для того, чтобы ничего не упустить и не повредить лопатами и ломами, мы применили следующий метод. Заливали лед сверху горячей водой. Когда самый верхний слой растапливался, аккуратно собирали черпаками воду и процеживали ее сквозь марлю. Доставали находки, снова кипятили на кострах воду и заливали ее в раскоп.

С водой, конечно, дело обстояло непросто. Родник находился на пару верст ниже – там мы брали воду для питья и мылись. Вела туда крутая тропа – ни на какой телеге с бочкой не подъедешь. Да, впрочем, и не имелось у нас никакой телеги и бочки. Поэтому мы пошили из брезента чересседельные сумки – своего рода мини-цистерны. Рабочие на своих кониках спускались с ними к роднику, наполняли и возвращались к раскопу, около которого мы на непрерывно горящих кострах кипятили воду, чтобы залить ее в могильную камеру. Рабочих в походах к роднику и обратно обычно сопровождала Дороган, как малоспособная к иной осмысленной деятельности.

Справедливости ради надо заметить, что она постепенно освоила верховую езду, стала задавать гораздо меньше глупых вопросов, в свой черед умело выполняла обязанности дежурного: раскочегаривала костер, готовила пищу, мыла посуду. Правы оказались основоположники социализма: совместный труд в здоровом коллективе способен перевоспитать любого, даже настоящую белоручку!

Как и предсказывал изначально Миша, гроб, выдолбленный из могучей лиственницы, оказался пуст. Лишь около него в раскопе удалось найти обломок пяточной кости. Как Земсков рассказал еще в поезде, воры былой эпохи обычно вытаскивали тела мертвых наружу и освобождали их от ценностей там. А потом, на поверхности, брошенные останки людей быстро раздирали животные-падальщики.

Практически никаких металлических объектов нам найти не удалось. Даже бронзовые гвозди, которыми вышеупомянутый прекрасный ковер изначально был прибит к бревнам внутренней избы, оказались вытащенными. Зато сам ковер! Это было нечто! Огромный! Площадью пять на пять метров! Расписанный диковинными птицами и зверями, всадниками и (в центре) – с изображением неведомой нам богини! Ничего подобного, как я знала, в раскопках скифского периода до сих пор обнаружено не было! Один он, этот ковер, станет предметом тщательнейшего изучения и, возможно, не одной научной публикации!

А другие вещи из могильника! Все, что не представляло интереса для древних варваров, то есть не было сделано из золота, бронзы или меди, осталось внутри льда практически нетронутым.

Керамические кувшины с узорами, правильно предсказывал наш руководитель, оказались даже с остатками яств. Прекрасные войлочные гобелены. Еще один небольшой ковер, но из китайского шелка – видимо, у племени имелись торговые сношения с близлежащим Китаем. Деревянные подушки. А какие замечательные разноцветные птицы, изготовленные из войлока! Сложная – и красивая! – деревянная фигурка, возвышающаяся из полукруглого как бы шлема.

Им Миша оказался особенно восхищен и тут же прочел нам небольшую вдохновенную лекцию:

– Женщины племени обычно брили голову наголо. Сверху надевалось подобие парика – сначала что-то типа деревянного шлема, увенчанного вот таким сложным и красивым головным убором…

– А они, эти женщины, – тихо спросила Дороган, – подобные уборы каждодневно носили? Или их только в могилу таким образом обряжали?

Кажется, проработав с нами определенное время, она начинала что-то понимать в археологии.

– Кто ж знает, Ларочка, кто ж знает, – вздохнул Михаил.

Потом мы раскопали коней, огромных и красивых рыжих меринов, которые прекрасно сохранились и, как совершенно правильно предсказал Кравченко, помещались во льду с северной стороны основного раскопа. Их оказалось целых восемь! С попонами из войлока! С диковинными украшениями на головах! С уздами! (До лошадей вандалы, чтобы похитить металл, не добрались.)

Коней мы раскапывали больше трех недель. Пора было сворачиваться. Приближалась осень.

Возник вопрос, как вывезти из урочища сами лошадиные туши – а они, безусловно, нуждались в дальнейшем изучении: зоологами, иппологами, антропологами.

Местные подсказали нам, что зимой, когда устанавливается зимник, можно на санях доехать до Чуйского тракта. Тогда Миша распорядился рядом с курганом построить подобие амбара, продуваемого насквозь, и поместить туда трупы четвероногих (впоследствии их вывез из урочища командированный музейный работник Василий Степанович).

Мы же с другими бесценными находками собирались проделать обратный путь в противоположном направлении. Так, как прибыли: сначала верхом до Телецкого озера, потом по нему на лодках, а далее в Бийск снова верхами и, наконец, по железной дороге домой.

Наши рабочие-алтайцы взялись нас сопровождать до озера – а потом забрать коней, которые они предоставят нам для этого похода.

Мы с ними подружились.

Денег у нас оставалось совершенно мало. Мы экономили на всем и потому варили похлебку из муки. Ходили по грибы – причем собирали даже условно съедобные, вроде чернушек. Иногда нас подкармливали наши же рабочие, привозили из своего уездного селения баранину.

В последний день Миша велел Карлу Иванычу достать из закромов ту самую бутылку «рыковки»: слава богу, никто в ходе экспедиции не заболел, не простудился, и водка не пригодилась для терапевтических нужд. Мы разлили ее по кружкам у костра и выпили за успех нашего предприятия – а ведь оно, что говорить, и впрямь оказалось весьма плодотворным.

Но вот мои личные отношения с Михаилом так и замерли на точке товарищеской уважительности. Хотя видела, что я ему по меньшей мере интересна. Однако он не делал никаких попыток сблизиться. И я не могла понять: почему? Боится потерять свой авторитет как руководителя? Или не хочет, чтобы между нами возникли особые отношения – ведь все члены экспедиции, даже рабочие-теленгиты, это, конечно, заметят? А может, он чрезмерно робок? Или я переоценила себя, навоображала бог знает что и на самом деле он мечтает о другой девушке, поджидающей его в Ленинграде?

Тем последним вечером у костра, если он сам не сделает никакого движения навстречу, я готова была попрать собственную гордость и первой спросить его, как он на самом деле ко мне относится и есть ли перспективы для наших дальнейших личных отношений.

В какой-то момент, сидя на бревне во время прощального импровизированного банкета вокруг рукотворного очага, я вдруг почувствовала дурноту. Возможно, сказалась водка, пить которую я небольшая любительница и мастерица.

Я встала и вышла из освещенного костром круга. Тишина лежала на множество верст кругом. Небеса оказались полны звездами. Временами одна из них вдруг прочерчивала небосклон и исчезала – так быстро, что я не успевала задумать никакого желания.

Я отошла подальше. Каждую кочку и каждый камень здесь, вокруг раскопа, я знала своими ногами на ощупь, поэтому не боялась упасть, ушибиться или заблудиться.

Большинство рабочих уехали в свой поселок. Мы с ними тепло попрощались – возможно, до будущего лета и до раскопок других курганов в урочище. Оставались трое – и девять лошадей. Они проводят нас через перевал и далее вдоль реки Чулышман к Телецкому озеру.

Костер и сидящие вокруг него люди все более и более отдалялись от меня – не только в физическом смысле, но и эмоционально.

«А может, – стала думать я, – мне и не нужен никакой Миша? Все это блажь и странные идеи? Если он не стремится заключить меня в свои объятия, зачем я буду навязываться ему? Пусть себе живет как знает! Подумаешь, герой романа! Худенький, в очочках!.. А может, он, чтобы не нарушать атмосферу в трудовом коллективе, до самого последнего дня, пока мы будем здесь, в экспедиции, до поезда, идущего в Ленинград, не хочет открывать свои чувства?»

Я гуляла в одиночестве около часа, размышляя о жизни и выгоняя из организма последствия выпитой водки.

Костер еще не прогорел, рядом с ним кто-то сидел, но я, даже не взглянув в сторону огня, пошла в палатку. Хватит лирики и раздумий, пора спать. Завтра предстоит долгий путь верхами.

Я залезла внутрь палатки.

И что это? Какая-то возня. Расклеивающийся звук поцелуя. Легкий стон и женский шепот: «Ты мой, Мишенька, ты мой!»

Не осознавая в первый момент, что происходит, я зажгла спичку. Вспыхнув, серная головка осветила то, что я боялась увидеть и что должно было случиться: Лариса Дороган жадно целовала Михаила, обнимая обеими руками.

Я ахнула и выскочила из палатки. Сзади раздалось шуршание, и Миша выбежал вслед за мной. Он тяжело дышал, одежда его оказалась растерзана: под расстегнутой на несколько пуговиц рубашкой виднелись голая шея и грудь.

– Маша! – воскликнул он, подбежав ко мне. – Прости! Я не знаю, что случилось! Это какой-то морок! Меряченье![12]

Я отвернулась и, не совладав с собой, горько заплакала.

– Я не люблю ее! Я не хотел ее! Прости! Она соблазнила, подпоила меня! Мне почему-то вдруг показалось, что она – это ты! Ах, что за вздор! Все пропало! Ты никогда не простишь меня!

Он горько и безнадежно махнул рукой.

– Да, ты не простишь меня! Ну и ладно! Что делать! Но на прощание я все-таки хочу сказать. Высказать наконец все, что у меня на душе и на сердце. Я люблю тебя, Маша! И только тебя! И я всегда любил! Прости, что я лишь сейчас и при таких обстоятельствах говорю тебе это. Я боялся подступиться к тебе. Боялся, что ты мне откажешь. И вот дотянул до такого! Эх!

Он снова безнадежно махнул рукой, схватился за голову и побрел куда-то в сторону от палатки.

– Подожди, Миша, – сказала я ему.

…Наутро, после того как мы половину ночи объяснялись с Михаилом и клялись друг другу в любви, мы недосчитались одного из коней и вещей Ларисы.

И ее самой, естественно, тоже.

Она уехала куда-то одна, в ночь.

И никто из нас ее с тех пор никогда не видел.