Глава 6 · Неслыханное везение

Сидя в кафе у метро «Полянка», Данилов слушал рассказы Дарины.

Монологи двух женщин из прошлого ведьма передавала не в общепринятой человеческой манере – так сказать, словами через рот. Точнее, начинала она историю традиционным способом. Но вскоре вместе с потоком ее речи в голову слушателя проникали образы, которые иллюстрировали повествование, а слова становились чем-то вроде закадрового дикторского текста, сопровождавшего изображение. Алексей словно видел воочию, как жена вождя и шамана Телене уговаривает и подставляет свою сестру Джинжи… Как двадцать с лишним веков спустя молодая аспирантка Мария поднимается верхом на перевал Кату-Ярык… Как спорят они под оглушительным звездным небом с красоткой Ларисой за любовь молодого советского археолога Миши Земскова… Это было интересно и увлекательно, не оторваться.

Данилов догадывался, куда клонит ведьма: зачем и почему она повествует ему истории двух столь не похожих друг на друга женщин. Однако ему требовалось подтверждение, поэтому он спросил напрямую:

– Почему вы мне это рассказываете?

– Про Телене и что с ней стало мне ничего прочекать не удалось. Две тысячи и триста лет назад не шутка. Я не смогла просканить систему так глубоко. Что было с Телене дальше? Удалось ей добраться до племени амазонок? Выжила она в том жестоком древнем скифском мире? Пока она была замужем за вождем-шаманом, ей везло и она видела будущее. Но, убежав из дома, она ведь рассталась с волшебным. Оно, видимо, перестало на нее влиять и помогать ей. По итогу: может быть, Джинжи разоблачили? Поняли, что она вовсе не жена вождя? Или младшая сестра призналась во всем, не желая быть убитой? Племя отправилось в погоню за Телене, ее в конце концов поймали и похоронили вместе с погибшим в бою вождем Салкыном? Как оно все было, кто знает?

– Что же оно такое – это волшебное?

– Я не знаю, Алеша. Но есть шанс, что это захоронили вместе с вождем и его спутницей. И оно дожило до нашего времени. До одна тысяча девятьсот двадцать девятого года – точно.

– Почему вы так решили?

– Да потому, что судьбы практически всех ленинградцев, кто принимал участие в раскопках первого Казарлыцкого кургана, плюс-минус известны. И они, знаешь, такие…

Она неопределенно повертела рукой в воздухе.

– Какие? – переспросил Данилов.

– Смотри сам, Алеша, – то, что девушка оговорилась, именуя его на «ты», его не покоробило – напротив, показалось приятным.

Очень привлекательная своей жгучей, яркой красотой, она сидела напротив него, лицом к маленькому зальчику кофейни, и (он спиной чувствовал это) каждый мужчина, оказавшийся здесь, и многие женщины оглядывались на нее, глазели пристально. Данилову тоже было приятно смотреть на нее и слушать.

Уж не подлила ли она ему в кофе приворотное зелье? Впрочем, он бы и заметил, и почувствовал. Значит, коль скоро его тянет к ней, действуют ее животный магнетизм, природная красота.

Она достала из сумочки телефон и, временами посматривая на его экранчик, продолжила вещать, снова именуя его на «ты»:

– Могу тебе привести все кейсы. Все биографии всех людей, принимавших участие в раскопках. (Кроме Ларисы, про нее ясности нет.) Но вот остальных я проверила. И все шестеро, а также их родные как будто счастливый билет по жизни вытащили…

– Что ты имеешь в виду?

– Итак, кейс первый: музейный работник Карл Иванович по фамилии Гравве. Ему было тогда, в двадцать девятом году, тридцать восемь лет. Казалось бы, его судьба потом сложилась самым плачевным образом. Непосредственно после возвращения в Ленинград с Алтая он зачем-то добровольно потопал в больницу Памяти жертв Революции, и там ему, оп-па, поставили диагноз: рак почки. Однако выяснилось: он очень удачно обратился к докторам, когда заболевание пребывало в начальной стадии. Одну почку ему удалили, но никакие метастазы дальше не пошли. Ему дали инвалидность, он регулярно проверялся, но рак отступил, и в итоге он прожил долгую (и, наверное, счастливую) жизнь. Когда началась война, его не призвали в армию – не знаю, из-за инвалидности или из-за того, что он был немцем. Не пострадал он в блокаду – хотя всю ее провел в Ленинграде. Его непонятно почему не интернировали, как других советских немцев, после начала войны. Карл Иваныч был женат, воспитал двоих детей и троих внуков и скончался в Ленинграде в возрасте девяноста лет на руках семьи.

– Бывали счастливые судьбы, – дернул плечом Данилов.

– Н-дя, хотя у нас что ни век, то век железный[13], – подхватила девушка. – Тогда вот тебе кейсы номер два и три. Другие музейные работники, упомянутые в рассказе Марии Крюковой: Василий Степаныч (по фамилии Мозговой) и Иван Силыч (по фамилии Рудин). То же самое: не пострадали ни в войну, ни в репрессии, на фронт призваны не были. Оба пошли записываться в народное ополчение, когда фашисты подошли к Ленинграду, – по состоянию здоровья не взяли. Перед тем как нацисты замкнули блокаду, обоих эвакуировали вместе с коллекциями Эрмитажа в Свердловск. В итоге – оба выжили в войну. Вернулись в город на Неве, работали и жили долго и счастливо; один скончался в возрасте восьмидесяти шести лет, другой – восьмидесяти восьми, что для прошлого века и мужского пола совсем немало. Хорошо, не правда ли? Заставляет задуматься?

Данилов развел руками, словно говоря: «Все бывает в мире».

А девушка вдохновенно продолжала:

– Теперь кейс номер четыре: академик Николай Павлович Кравченко, научный руководитель раскопок, который, как ты помнишь, оказался у кургана всего на несколько дней. Ему по жизни повезло меньше – хотя как сказать! На следующий год после вскрытия кургана, то есть в тысяча девятьсот тридцатом, его арестовало ГПУ вместе с другими учеными, общим числом более семидесяти, по делу так называемого монархического союза. (Кстати, это задержало дальнейшие раскопки Казарлыцких курганов лет на пятнадцать). Времена в ту пору, в самом начале тридцатых, царили довольно вегетарианские, поэтому его не расстреляли, не впаяли десять лет Колымы, а отправили в лагерь на Беломорканал. Там он быстро зарекомендовал себя, и ему позволили заниматься умственным трудом в тамошней «шарашке» – гидрологической лаборатории. Вскорости он возглавил ее. Когда его срок подошел к концу (в тридцать шестом году), руководители Беломорканала подсказали ему не возвращаться в Ленинград, где продолжались репрессии и где его наверняка взяли бы повторно. Он остался в Беломорлаге как вольнонаемный, прекрасным образом занимался своей гидрологией и только в сороковом, когда начались бериевские послабления, возвратился в город на Неве. Началась война, просился на фронт – не взяли, хотел уйти в ополчение – не взяли тоже по возрасту и состоянию здоровья. Когда фашисты стали замыкать блокаду, никуда не уехал, остался в городе. Но выжили и он, и его супруга: он был прикомандирован к гидрометеослужбе Ленинградского фронта, составлял ледовые прогнозы на Дороге жизни и получал офицерский паек. В сорок пятом году Николай Палыч выпустил монографию по Казарлыцкому кургану, его избрали в академики. По «монархическому» делу реабилитировали в пятьдесят шестом. Впоследствии преподавал, вел научную работу, выпустил кучу монографий, статей и книг, раскопал вместе с вышеупомянутыми Земсковым и Марией Крюковой четыре других кургана в Казарлыке, стал всемирно известен, ездил на симпозиумы и конгрессы. Скончался в тысяча девятьсот семьдесят пятом году в возрасте девяноста лет без боли и мучений, просто тихо уснул.

– А что другая героиня? – переспросил Данилов. – Мария? И главный герой ее романа, Михаил?

– Они поженились в тридцатом году. Потом, в тридцать третьем, Михаила Земскова взяли по так называемому делу славистов – однако приговорили лишь к ссылке на три года. Он отбывал ее в Кирове, Мария приехала к нему. Затем оба вернулись в Ленинград, и НКВД больше не стал к ним докапываться. Он был невоеннообязанный по зрению, и они с супругой все военное время в Свердловске работали с коллекцией эвакуированного Эрмитажа. В сорок пятом он защитил докторскую диссертацию о Казарлыцком кургане. Потом последовали большая научная карьера, признание коллег и учеников. Государственная премия СССР, ордена и медали. И в итоге они в самом буквальном смысле скончались с женой Машей практически в один день: он умер в первые дни восемьдесят пятого, в Ленинграде, а ей стало плохо сразу после его похорон, и она ушла из жизни десятого января.

– А Лариса? Та самая Дороган, к которой Мария так ревновала Михаила?

Дарина нахмурилась.

– А вот о ней никто ничего не знает. Буквально никто и ничего. Она не вернулась в Ленинград из той экспедиции. И… И все… Следы ее теряются. Она не оставила в книге истории никакого отпечатка. Где она? Что с ней? Куда делась? Ай донт ноу… Было короткое следствие. Те, кто оставался возле раскопанного кургана, показали, что она пропала наутро в последний день экспедиции… Тела так и не нашли.

– А родственники ее?

– Я чекап сделала. Там история круть, достойная авантюрного романа. О ней в перестройку даже «Огонек» писал, был такой журнал…

– Я знаю, что такое журнал «Огонек».

– Ах да, я и забыла, какой ты олдскульный… Так вот, отец Ларисы, Петр Ефимович Дороган, был депутатом Петросовета. И в тридцать шестом году, когда он почувствовал, что его скоро возьмут, не оставив ни письма, ни записки, попросту исчез. На берегу Невы нашли его картуз и сапоги… Посчитали: несчастный случай или самоубийство. Погоревали, стали жить дальше. Что характерно: никто не получил клеймо «семьи изменника Родины», и квартиру их, довольно роскошную по тем временам, на улице Некрасова, не забрали и не уплотнили… Оставалась жена пропавшего Петра Ефимыча, мать Ларисы, по имени Ксения Илларионовна. Плюс мамаша ее, Калерия Вадимовна, и пятнадцатилетний сын Митя, брат Ларисин. Началась война – эвакуация из Ленинграда еще не шла! – вся семья в августе сорок первого предусмотрительно выехала к родственникам в Ташкент. Митю Дорогана (брата) в сорок четвертом призвали в армию, впоследствии он участвовал в боевых действиях против Японии, был ранен. Тогда же, в сорок четвертом, Ксения Илларионовна и Калерия Вадимовна вернулись после эвакуации в Ленинград, в ту же самую квартиру на Некрасова, которая не пострадала ни от бомбежек, ни от мародеров. А после демобилизации к ним и Митя явился… Затем он поступил в институт, женился. В сорок седьмом у него дочка Евгения Дмитриевна родилась… Бабушка Калерия Вадимовна умерла в пятьдесят четвертом в возрасте восьмидесяти девяти лет… А чуть позже, году в пятьдесят пятом, к ним, вуаля, вдруг явился на квартиру в Ленинград собственной персоной живой и сообразно возрасту здоровый их отец-муж Петр Ефимыч Дороган. Он, как оказалось, двадцать лет назад, в тридцать шестом, предчувствуя арест, повторил трюк, который не удался в те годы начальнику всего украинского НКВД Успенскому. Тот тоже инсценировал самоубийство, записку оставил, картуз и пиджак в Днепре утопил… Однако Успенский на очень высокой должности находился, и его по личному указанию Сталина все чекисты страны разыскивали – а на скромного депутата Петросовета махнули рукой. А Дороган прекрасным образом устроился под чужой фамилией инженером-строителем прямо на самой Колыме – только вольнонаемным. Кто б подумал его там искать, в столице лагерного края! Проработал до войны, ушел добровольцем на фронт. Воевал, сражался доблестно, закончил в Берлине. Куча орденов и медалей, подполковник. Женился в сорок четвертом на военвраче, когда в госпитале после ранения лежал. Потом демобилизовался, уехал на родину жены в Куйбышев. Она ему двоих детей родила. Благополучно вышел на пенсию… И вот в пятьдесят пятом явился, весь седой, с подагрой и диабетом, посмотреть на первую жену да на выросшего сына Митю – а они в той же самой квартире в Ленинграде живут. Ну не чудо ли, а?..

– Да, чудеса случаются, – развел руками Данилов.

– Но ты глянь: все, все члены того Казарлыцкого отряда Алтайской экспедиции, несмотря ни на что, прожили жизнь долгую и, насколько возможно, счастливую. И Михаил Земсков, и жена его Мария. И работники Карл Иваныч, Иван Силыч и Василий Степаныч. И академик Кравченко, который всего на несколько дней на раскопки приехал. И даже, в общем и целом, семья Ларисы Дороган… Кроме разве что самой Ларисы… Впрочем, кто знает, где она и что с ней? Может, в итоге счастливей всех обустроилась – просто мы об этом не знаем!

Данилов вдруг спросил:

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – Он тоже, не чинясь, стал называть девушку на «ты».

– Как зачем? – нахмурилась она. – Ты еще не въехал?

– Может, и догадываюсь, но хочу, чтобы ты сама артикулировала.

В этот момент в кофейне погас, а потом зажегся свет – и так три раза. Бариста из-за прилавка прокричала:

– Мы закрываемся! Пожалуйста, допивайте свой кофе!

Данилов глянул на часы: подумать только, без пяти одиннадцать! За рассказом ведьмы незаметно пролетел вечер. Варя ждала его дома и, несомненно, сердилась.

– Да ты понимаешь, – воскликнула Дарина, – что в том Казарлыцком кургане они раскопали волшебное!? Вот почему такое везение. Вот почему ни один из участников раскопок не погиб – хотя времена царили такие себе, прямо скажем, нерадостные. Все, несмотря на войну, блокаду, большой террор, жили долго и счастливо. Да это могло быть только потому, что они все прикоснулись к волшебному!

– Волшебному? К чему конкретно?

Девушка улыбнулась:

– Коли волшебная, значит, наверное, палочка? Кстати, ты знаешь, от чего сама идея о волшебной именно палочке повелась?

– Не думал никогда.

– Да оттого, что в древности у жреца или патриарха всегда имелся посох. Посох или скипетр олицетворял власть и силу. Поэтому в сказках и преданиях он и преобразился в палочку. Но это в западной культуре. А в восточной? У шаманов, насколько я знаю, никаких посохов не было. Были бубны. Были четки. Амулеты.

Кто-то сзади легко тронул Данилова за плечо. Он полуобернулся: толстенькая бариста с некрасивым и милым лицом и кольцом в носу.

– Извините, мы закрываемся, – проговорила она.

Алексей с ведьмой вышли из кафе. Разговор был не закончен, и они остановились друг против друга.

– Что именно среди артефактов, раскопанных в Казарлыке, – продолжила свою мысль девушка, – оказалось волшебное, можно только гадать. Бубен? Седло? Ковер? Попона?

– А где предметы, что они тогда отыскали, находятся сейчас?

– Участники экспедиции были очень советскими людьми, поэтому наверняка ни у кого не поднялась рука похитить что-нибудь из тех древностей. Все они в итоге хранятся в Эрмитаже. Что-то в запасниках. Что-то выставлено.

– Так, может быть, это волшебное находится в одном из залов музея у всех на обозрении?

– Не исключено. Может, сотни или тысячи посетителей ежедневно проходят мимо него и подвергаются его целебному воздействию, но не замечают этого… Правда, Лариса Дороган исчезла. Так, может, это она прибрала к рукам волшебное?

– Скажи, Дарина, а как ты реконструировала прямую речь той самой алтайской принцессы из бронзового века? Телене? И Марии из тысячи девятьсот двадцать девятого года? Это что? Твой домысел?

– Знаешь, Алексей, в мире ничего не исчезает бесследно. Вибрации мысли, или, как их иначе называют, эн-волны, которые издает каждый из нас, попадают в гигантский биосферный океан и там остаются навеки. Все они могут быть впоследствии уловлены. Пусть спустя век или кучу веков. Надо только знать, что искать и где.

– Но почему тогда ты не можешь обнаружить Ларису Дороган?

– Хэ-зэ. Почему-то – не могу. Поэтому я тебя призвала помочь. Может, она, завладев волшебным, стала более сильной, чем я? Закрылась от меня прочным щитом? Давай попробуем отыскать ее вместе. Ее – и волшебное.

– Слушай, мне своего собственного волшебства хватает выше крыши. Целый день людей принимаю, с двенадцати до девяти. Только поворачивайся.

Дарина нахмурилась.

– Алеша! Я отыскала тебе твоего сыночка, так? Ты за это обещал всячески помогать мне. Клятву давал. Кровью расписывался. Разве не так?

– Да, так. – Ему ничего не оставалось, как признать. – И?.. Что теперь?

– Теперь мы с тобой начнем искать волшебное. Мы и благоверная твоя, – слово «благоверная» ведьма проговорила с легчайшей иронией. – Она ведь у тебя в спецслужбе работает? Значит, возможностей у нее хватает?

– Она работала. Глагол в прошедшем времени.

– Ничего. Однажды чекист – всегда чекист. Я тебе позвоню, когда понадобится.

Летний вечер, полный электрического света фонарей, смеха молодых людей и шарканья ног по пыльному асфальту, окружал их.

– Скажи: зачем ты все это делала? – в лоб спросил он.

– Делала – что?

– Сама знаешь. Подменяла фотографии в Вариных семейных альбомах. Соль насыпала в сахарное саше. Поезд метро заставляла в разные стороны ездить.

– Ой, да что ты загоняешься! Подумаешь, пошутила слегка. Ты и сам так сможешь при желании. Я тебя научу.

– Не надо мне этого совершенно.

– Ты становишься очень ограниченным, Данилов. КосТным, именно так, с буквой «т» посередине. От слов «непрошибаемая кость».

– Меня твое мнение о моих способностях ни разу не волнует. Ты лучше скажи: зачем ребенка похищала, сына моего?

– Вот грязи не надо. Киднеппингом не занимаюсь. Это ты ищи в другом месте. Я детей не обижаю.

– Значит, остальное – твои проделки?

– Ой, Данилов, какой ты скучный! Чао-какао, я поехала.

– Ты на метро?

– Нет, я на метро не езжу. Вызову лимузин. – Ведьма пристально, с вызовом посмотрела ему в глаза, маня и завлекая: – Поедем, проводишь меня. А то разные водители в такси бывают, даже в бизнесе. Один тут меня в лес чуть не завез.

– Не сомневаюсь, ты сможешь дать отпор.

– Поехали, Данилов! Я почти рядом живу, у Ваганьковского кладбища. Покажу тебе свое обиталище, там красиво и необычно. Выпьем кофе. Или вина.

– Нет, – помотал он головой. – Меня жена ждет.

– Фу, как скучно, – усмехнулась она. – Ну, тогда вали. Раз для тебя жена – это святое.

Данилов взмахнул рукой на прощание и устремился к вестибюлю метро.

Несмотря на то что он отказался, предложение красивой и юной девушки взбаламутило в нем темные сладостные силы, и утихомирить их удалось только через пару станций, где-то на «Чеховской».

Варя

Для Вари это был страшно сложный и длинный день.

После того как родился Арсений и перестал давать ей спать, подобных накопилось множество. Особенно в первые месяцы прошлым летом. Однако в последнее время их, слава богу, постепенно, по мере взросления сына, становилось все меньше – поэтому нынешний особенно выбивался из ряда.

День начался, когда она вскочила, напуганная, среди ночи с мыслью о сыне.

Потом ехала на даниловской машине ранним утром в сторону Кускова – было совсем светло, солнце вставало навстречу. Но лучше было бы встречать рассвет в более романтичной и менее тревожной обстановке.

И полковника она взбаламутила – а тот мало того что вчера примчался по первому звонку искать Сеню, так и теперь вскочил ни свет ни заря, чтобы выслушивать о ее тревогах.

Они встретились с Петренко на своем месте – издавна установленном и излюбленном: у входа в парк Кусково с южной стороны от аллеи Первой Маевки. Здесь недалеко располагался КОМКОН, и не счесть случаев, когда они тут с полковником втихаря совещались – так, чтобы их разговор не стал известен руководству.

Вот и сейчас они ходили по дорожкам парка, и она рассказала Петренко про травму, нанесенную Сенечке, про видимый на КТ инфильтрат в его кости и как он похож на следы, оставленные чужими во время первого Посещения в лобных костях советского подполковника – летчика Картыгина, и полковника американских ВВС Лоуэлла. Петренко хмурился, подробно расспрашивал.

Небо постепенно затянуло тучами. Погромыхивало.

Подспудно Варе думалось: «Боже, какой же он хороший, какой свой, этот Петренко! Отчего же я так на него набросилась после того, как мы вернулись из прошлого! Зачем из комиссии уволилась!» И даже сказала невпопад посреди фразы полковника:

– Вы меня извините, Сергей Александрович, что я вас ночью дергаю. Но вы же понимаете: это мой сын. Никого дороже у меня нет.

– Не вздумай извиняться, Варвара Игоревна. Для тебя и твоей семьи я готов на что угодно.

И хоть последние слова полковника походили на своеобразное объяснение в любви, в лирическую сторону разговор не свернул, опять соскочил на деловые рельсы.

Петренко не стал говорить встревоженной мамаше: ее мужу во сне-видении якобы почудилось, что Арсения похитил некто, похожий на капитана Вежнева, – и эту версию полковнику придется отрабатывать. Но сказал ясно и веско:

– Полиция вряд ли будет активно искать похитителей, ребенок найден. Поэтому мне придется взяться за розыск по полной программе: видеорегистраторы, биллинг, опрос свидетелей.

– Вы и меня привлекайте. Чем смогу, помогу.

– Непременно. А я подниму в спецархиве данные о посмертном вскрытии подполковника Картыгина: что там написано о постороннем включении, которое тогда, в пятьдесят первом, на его головной мозг стало воздействовать.

– Вы же понимаете, как для меня это важно!

– Еще бы! Любой родитель с ума бы сошел.

У Вари вертелось на языке: «А вот Данилов не сошел, спит как ни в чем не бывало, на работу собирается», – однако она сдержала язвительную ябеду насчет мужа.

Полковник продолжил:

– Я предлагаю собрать консилиум из наших докторов, допущенных к секретным протоколам комиссии, пусть они осмотрят Арсения.

– Ох! Вот я сто раз подумаю, надо ли делать то, что случилось, предметом изучения комиссии. Мой ребенок, знаете ли, не подопытная свинка.

– Я тебя понимаю, но обещаю: устрою так, что все сделаем исключительно для его блага.

– Ага, а потом сведения о «болезни» Сенечки или его «ненормальности» осядут в архивах комиссии с пометкой: «Хранить вечно»?

– Я постараюсь сделать все совершенно конфиденциально.

Упали первые капли дождя. Они побежали к своим машинам.

Распрощались, и Варя даже чмокнула Петренко в щеку.

И тут дождь хлынул по-настоящему.

На обратном пути на Краснопролетарскую – считай, в центр – стали собираться пробки. Временами поливало как из ведра, и «дворники» не справлялись. До дома Варя добралась только около семи.

Муж самозабвенно спал, а вот сынок начинал просыпаться.

Потом Данилов благополучненько смотался на работу, а Сеня, как назло, капризничал и не желал ни играть в одиночестве, ни спать после завтрака или обеда: то ли вчерашние приключения давали о себе знать, то ли волнение матери ему передавалось, то ли последствия травмы сказывались.

Варя то и дело ощупывала голову и затылок малыша: никаких видимых изменений в кости не было, ранка практически зажила и стала почти незаметной. Да и, кроме капризов, вел он себя совершенно обычно, так же, как день или неделю назад. Однако от этого тревога все равно не уходила.

А вот ее организм оказался измучен переживаниями и бессонницей. Варя дошла до того, что несколько раз засыпала сидя, в то время когда ребеночек требовал играть с ним или читать.

И муж, как назло, уперся на работу, никаких от него вестей или поддержки. В десятом часу вечера, когда пора б ему было прийти, она не выдержала, сама Данилову позвонила. Старалась сдерживать себя, но все равно в подтексте звучало: сколько можно ей в одиночку тянуть малыша и переживать за него? Но на другом конце соединения ее встретил ледяной голос супруга, а фоном – музыка, хихиканье и шум какого-то заведения. Она не стала истерить и орать на гуляку, лишь в сердцах бросила трубку.

«Ах, ты вот как?! Так я ж тебе!» – А что «тебе»? Чем она, спрашивается, могла ему ответить? Варя из последних сил уложила Сенечку на супружескую кровать рядом с собой, так, что никакому Данилову места не оставалось, и уснула, отчасти согреваясь и утешаясь маленьким тельцем рядом.

Она даже не слышала, как и когда явился муженек. Лег он на диване в бывшем отцовском кабинете, а когда под утро Сенечка начал хныкать – пришел и забрал его к себе. Чуяла кошка, чье мясо съела.

В итоге Варя замечательно выспалась, а когда встала, в начале одиннадцатого, муж, веселый и бодрый, играл с сыном – строили пирамидку. Потом супруг стал дурачиться:

– Ну-ка, Сеня, скажи: «Мы боремся против зловещих сил империализма, за мир во всем мире…»

– Бя-бя-бя, – передразнивал в ответ ребенок.

– А теперь: «Киллиан Мбаппе нанес неотразимый удар в левую “девятку”»…

– Дя-дя-дя-дя-дя! – разразился малыш более длинной тирадой.

– Или так: «Лингвистические параметры художественного дискурса Хулио Кортасара…»

– Тя-тя-тя-тя! – расхохотался в ответ малыш басом.

– Да прекрати ты! – гаркнула на них Варя. – Что, право, за шутки!

– Вот видишь! Абсолютно нормальный ребенок. Все согласно возрасту и интеллектуальному развитию. Совершенно нет повода для беспокойства.

Поцеловал ее как ни в чем не бывало, а уходя, шепнул:

– Надо будет тебе кое-что рассказать важное. Давай я, когда поеду с работы, позвоню, а ты возьмешь Сеньку гулять, и мы встретимся на улице, поболтаем? Или в ресторанчик какой-нибудь зайдем?

– Угу, приглашаешь, а сам опять к полуночи заявишься!

– Нет, я тебе обещаю! Сегодня у меня на девятнадцать часов записи нет – закончу где-то в полседьмого.

Уговор Алеша сдержал – надо отдать ему должное, он крайне редко бросал слова на ветер. Позвонил без четверти семь:

– Я заказал на полвосьмого столик в «Семи саламандрах». Приходите с Арсением. Детские стульчики у них имеются. Закажем Сеньке безалкогольного пивка.

Ей, конечно, хотелось сказать, что пивной ресторан, пусть даже в среду вечером, не лучшее место для годовалого младенца, но она смирила в себе мамочкины страхи, да и отвлечься-развлечься тоже хотелось.

«Семью саламандрами» назывался чешский ресторанчик неподалеку, на Долгоруковской улице: семь минут пешком от дома (для нее с Сеней) и пять минут от метро – для Данилова.

Она приоделась, подкрасила глаза и губы. Сыночек вел себя идеально, даже при одевании в уличное не орал (как обычно), а только досадливо, но смиренно хмурил бровки.

Вышли из подъезда, и, как всегда, показалось странно: а ведь в Москве, особенно в центре, подобное сплошь и рядом. Вот они идут тихими дворами, срезая путь, – тишина, благодать, липы шумят, редкие прохожие шествуют навстречу или доставщик проехал с коробом на велике. А вот один шаг, и на шумной и суетной Долгоруковской – грохот, движение, несутся авто и снуют пешеходы.

Они повстречались на улице перед заведением, Данилов подхватил из коляски Сенечку на руки. Зашли в ресторан, в котором уже знали, что к ним пожалует годовалый королевич: ему сразу и стульчик подкатили, и игрушек надавали, и фломастеров.

Заказали пиво, закуски, горячее: салат по-пльзеньски, паштет из гусиной печени, одного карпа в сметане на двоих.

– Ох, Данилов, – проворчала она, – как тут с тобой похудеешь.

Они дождались бокалов с пенным напитком, и Данилов начал передавать (что называется, в кратком изложении), что вчера ему понарассказывала ведьма.

Варя слушала внимательно. Муж, разумеется, не упоминал об этом, но она подспудно не могла не думать: а не раскидывает ли эта Дарина свои изощренные сети? Не мечтает ли таким-то утонченным образом, через свое волшебное и тайны прошлого, уловить в них мужика: умного, состоятельного, порядочного – словом, Данилова? В конце концов, эта стервочка Дарина (муж-лопух упомянул об этом) красива и молода, а ей-то, ей! Варе, извините, под сорок. И ребенок у нее на руках, требующий постоянного внимания, – как показывает практика, и совсем недавняя, прежде всего малыш все-таки находится на ее попечении, а для супруга он дело десятое.

Когда Данилов закончил (ближе к карпу и второму полулитру пива), Варя переспросила:

– Ты веришь ей?

Муж, видимо, обдумывал этот вопрос, потому что с ходу ответил:

– Процентов на девяносто.

– И собираешься сотрудничать с этой Дариной?

– А что делать? Ведь это именно она подсказала мне, где находится сын. И я обещал ей помочь.

– А ты не допускаешь, что она или ее присные похитили Сенечку? И это на самом деле такая спецоперация, чтоб тебя в свои сети поймать?

Он вздохнул.

– Допускаю… Поэтому слушай: можно ведь попросить Петренко, чтобы он как-то пробил Дарину? Разузнал, кто да что она?

Варя поморщилась:

– Я Петренко уже нагрузила выше крыши. Он и здоровьем Сени занимается, и Вежневым с Андрияновой. Сколько можно! Он нашу семью, конечно, любит, но пора бы и честь знать.

– Тогда, может, сама вызнаешь про нее? Ты у нас майор в отставке или где?..

– Тсс, не надо громко о моем звании…

– Хорошо: вызнай все про нее как частное лицо.

– Да ты, мой дорогой, прям сел и на мне поехал! Думаешь, раз ты у нас такой весь из себя работающий и работящий – другие, значит, должны все на свете за тебя делать и все твои хотелки исполнять? Нет, давай-ка ты, мой милый, вспомни, какая, например, у тебя профессия по диплому? А?

– Литературный сотрудник газеты и журнала.

– Вот именно! А значит, журналист. То есть расследователь. Вот и займись наконец расследованиями! Возьми базы – открытые, полуоткрытые и вовсе левые – да пробей эту свою красотку-ведьму. Действительно: она тебе на голубом глазу вешает лапшу на уши, а ты только слушаешь ее с раскрытым ртом и слюнки пускаешь. Никакой критичности мышления.

Он поднял руку, словно школьник за партой во время разноса учительницы:

– Можно вопрос по поводу Петренко?

– Да, Данилов, говори. Можно с места, – приняла его игру Варя.

– Если эта Дарина называет себя ведьмой и кое-что умеет – а я видел, что она умеет! – она должна в вашем КОМКОНе на спецучете состоять. Спроси его все-таки. Не развалится твой Сергей Александрович. Ты, да и я гораздо больше для него делали.

Пивасик развязал языки. Несмотря на то что парочка спорила, препирались они уважительно, и это странным образом притягивало их друг к другу. А Сенечка, которому подали сваренную для него куриную ножку, особенно связывал их. Варе показалось, что они навсегда вместе и никакие ведьмы их союз не разрушат.

Данилов

На следующее утро, придя на работу – как всегда минут за двадцать до первого пациента, – Данилов, пробормотав: «Каждый должен заниматься своим делом! Экстрасенс – лечить людей, а чекист – людей пробивать!» – набрал телефон Петренко.

Никакого стеснения или даже неловкости он не чувствовал. «В конце концов, – думал он, – я ради полковника и его задания не так давно чуть не погиб. Вот и он пусть теперь отрабатывает мое участие в его операциях».

Алексей попросил Петренко пробить некую Дарину Андреевну Капустину, примерно двадцатипятилетнего возраста. Рассказал, что она, судя по всему, мощный экстрасенс:

– А раз так, почему бы вашей комиссии к ней не присмотреться? Если вы еще до сей поры вдруг не успели?

Петренко выслушал его чрезвычайно любезно и заверил: поможет всем, чем сможет.