Глава 20

– На выход! – рявкнул майор и за шиворот сдернул меня со стула, ставя на ноги, и толкнул прочь.

Однако обильно попавшая на вязанные чулки пенная дрянь оказалась дико скользкой, и, попытавшись выскочить из кухни, я вместо этого грохнулась на бок на пол. Перевернулась на спину, села и шокированно уставилась на бьющегося на полу навия, продолжавшего изрыгать черную пакость. При этом Волхов невозмутимо стоял в дверях и наблюдал за происходящим.

– Что происходит? – испуганно выкрикнула я. – Так и должно быть?

– Нет, – коротко бросил Егор, не оглянувшись на меня.

– Ему плохо? Он умирает?

– Без понятия. Но похоже на то.

– Так надо звать на помощь, чего ты стоишь?

– Не пори чушь. Кого, по-твоему, мы можем позвать?

– Я не знаю этого, но ты-то должен!

– Знать, как и чем помочь нежити? Люда, ты в своем уме? Мне это зачем?

– Ну нельзя же просто стоять и смотреть, как он умирает! – Я торопливо стала сдирать с себя чертовы скользкие чулки.

– Не смотри, – небрежно отмахнулся он, просто продолжая смотреть сам. – Еще не факт, что он действительно умирает. Не наводи панику.

– Да блин! – не выдержала я и, спихнув со ступни второй чулок, вскочила и поднырнула под руку майора, которой он упирался в дверной косяк, и влетела в кухню.

Черный гигант уже не извергал черную пену, но его продолжало колотить в судорогах.

– Сдурела? – крикнул Егор и потянулся сцапать меня за шиворот снова, но я увернулась и подскочила к раковине.

Рывком открыла кран и сунула под струю кисть.

– Вода текучая, помоги-исцели! – вылетело само собой, и я, набрав воду в ладонь, метнулась обратно к навию.

– Дура, что творишь! – заорал на меня Волхов, кинулся ко мне, поскользнулся, врезался плечом в холодильник, но смог удержаться на ногах.

А я вот нет. Ноги разъехались, и я ляпнулась вперед с вытянутой рукой, но вода таки попала на щеку навия. Жалкие капли потекли к безгубому рту, и я завизжала практически:

– Слизни это! Слизни!

Раздвоенный язык мелькнул два раза, подхватывая, очевидно, чисто случайно парочку блестящих капель. Ничего не изменилось. Когти скребли пол, крылья дергались, доламывая и так поломанную мебель, глаза навия были закрыты. Я подорвалась с пола снова и на коленях подползла обратно к раковине и сунула обе руки под водную струю.

– Вода текучая, помоги-исцели-отраву-убери, – затараторила под нос слитно и, запнувшись, добавила неуверенно: – Велю тебе я, господарка!

И, зачерпнув в обе ладони, развернулась и со своего места плеснула на голову навия.

Повернулась назад.

– Погоди ты! – прикрикнул на меня Егор. – Похоже, сработало!

Обернувшись, я действительно убедилась, что монстр перестал биться в корчах, только мелко дрожал. А еще стал съеживаться и светлеть.

– Ты уверен?

– Да в чем я могу быть уверен, если вижу такое впервые, – огрызнулся майор.

Мы с ним, тяжело дыша, пялились на навия до тех пор, пока он совершенно не затих и через пару минут на полу в мерзко-черной луже уже лежал, скрючившись, Игнат Иванович. Лежал и дышал, ровно и даже без хрипа. Получилось?

– Игнат Иванович! – позвала я тихонько, и тщедушное старческое тело вздрогнуло. – Вы как?

Он повозился, поднял голову, огляделся еще мутным взглядом.

– Людмила, не могли бы вы пощадить мою скромность и покинуть пока это помещение, – дрожащим голосом попросил он, скрючиваясь еще больше.

– Конечно, – я поднялась, цепляясь за раковину, выключила воду и шагнула.

Нога опять предательски поехала по гладкому полу, но Волхов успел меня сцапать за ворот платья, дернул на себя, не давая упасть.

– Пошли в ванную доведу, – буркнул он.

Волхов меня не то что вел – тащил, и лицо его было, мягко выражаясь, мрачным.

– Что это такое там было? – взбешенно процедил он, впихнув меня в старомодную большую ванную и захлопнув толстую дверь. Я обвела растерянным взглядом винтажные краны и вентили цвета бронзы, саму ванну на высоких изогнутых ножках-лапах, мозаику на стенах и полу, чуть потускневшее зеркало во всю стену.

– А я знаю? Думаешь, я раньше видела нечто подобное? – я с сожалением взглянула на изгвазданное платье и решила, что можно попытаться это застирать. Или нет. Похоже, этому наряду конец.

– Причем тут что ты видела! Я спрашиваю о том, что ты там делала. Ты корчила передо мной невинную, ничего не подозревающую перепуганную овечку и тут же на моих глазах бормочешь наговоры над водой и бросаешься спасать за каким-то чертом навия, вместо того чтобы бежать как сумасшедшая от такого. А впервые ли это с тобой, Люда? Что-то я начал ощущать себя одураченным всухую лохом.

– Ты совсем, что ли? – пораженно уставилась на майора я. – В чем ты меня пытаешься обвинить? Думаешь, я тебя дурила?

– Весьма на это похоже, – язвительно процедил Волхов, скривившись. – Уж сильно реакция у тебя не типичная, учитывая ситуацию.

– Да что нетипичного в том, чтобы прийти на помощь чело… неважно… кому-то, кому становится плохо на твоих глазах?!

– Неважно кому? – фыркнул он презрительно. – Чудовищу, каких ты прежде якобы не встречала и о их существовании не подозревала. Монстру, которого в том виде человеком ни в коем разе не назовешь даже в бреду. И ладно бы просто захотеть помочь, тут я бы еще понял. Но кинуться на помощь и знать что делать – о-о-очень разные вещи, Люда.

– Да не знала я! Это… оно все как будто само! – я посмотрела на свои ладони, действительно недоумевая.

– И я должен поверить в это?

А вот это уже вывело из себя. Что за тон такой, блин, опять!

– Да катись ты, Волхов! С какой стати это я должна добиваться твоего доверия! Я обвиняемая какая-то, что ли? Ты спас меня тогда на реке – спасибо, в долгу теперь перед тобой. Но с какой стати ты то и дело наезжаешь на меня? Я что-то плохое сделала?

– Ты подлунная. И ведьма, – холодно ответил он. Словно приговор озвучил.

– А ты таких ненавидишь, ага, уже поняла, – забыв про платье, я подступила ближе к нему, сжав кулаки. – А переспал со мной тоже в качестве акта агрессии к врагу.

– Не вали все в одну кучу, – скривился он с этим своим бесяче-покровительственным видом.

– Я не валю. Я просто не понимаю, почему ты так ко мне относишься? Вместо попытки разобраться и помочь – наезд и подозрения. Каждый вывод обязательно не в мою пользу. С Игнатом Ивановичем груб, угрожаешь, стоял там и смотрел, как он мучается. Нельзя же так! Это не по-человечески!

– О, то есть я должен проявлять гуманизм и сочувствие в отношении чудовищ и темных тварей, что сами людей щадить не склонны? Ты не видела того, что успел повидать я, Люда, и дай тебе эта ваша Луна никогда такого и не увидеть. Искренне тебе желаю изучить все мерзости, на которые способны подлунные только дистанционно, из книг и чужих рассказов, а не лично стать этому свидетельницей. Ты решила, что Игнат Иванович – милый старичок, с которым я проявляю недостаточно чуткости? Он нежить, бестолочь такая! Он убивал. Отбирал жизни людей более двух десятков лет, как тебе это?

Меня уже чуток поколачивать прямо начало. И больше всего от того, что майор снова натянул маску чуть насмешливого безразличия, этим заставляя меня ощутить себя какой-то дурной истеричкой.

– Но разве стать таким был его выбор? Не он ведь сделал себя таким!

– И что это меняет? – Волхов шагнул ближе и взялся расстегивать пуговицы на платье, продолжая свою полную холодного ехидства речь. – Ах, он не сам сотворил из себя нечисть! Давайте пожалеем его. Ах, он сумел обуять свою новую природу и убивает теперь только с разрешения отдела и тоже подлунных или самых конченых тварей рода человеческого, до которых нам не добраться законными методами. Давайте сделаем из него за это героя и начнем доверять. Хрена с два, Люда. Нежить всегда будет нежитью, и с людьми рядом им не место, вне зависимости от того, насколько достойной романтичной печали и жалости может показаться судьба любого ее представителя. И нет такой нежити, о чьей смерти я бы стал сожалеть.

– Нежить всегда будет нежитью, а ведьма ведьмою, да? – я оттолкнула его руки, принявшись дальше справляться с застежкой сама. – Знаешь, ты, по-моему, извращенец, Егор. Считать кого-то тварью, заслуживающей исключительно смерти или минимум презрения, но ложиться с ней в постель.

– Я всего лишь мужчина, девочка. А мы все – те еще свиньи, обожающие теплую, мокрую грязь.

Я хлестнула его по щеке, не думая, не сумев совладать с импульсом.

– Придурок ты!

– А тебе все еще нужно учиться справляться со своими эмоциями, – усмехнулся он, даже головой не дернув и не попытавшись прикрыться. – Ладно, примем на веру то, что ты не осознавала, что делаешь. Допускаю, что это вылезла твоя родовая память или нечто в этом роде. Но это никак не приблизило нас к пониманию, кто же ты такая, Люда, и на что еще способна.

– Волхов, ты бесишь! – огрызнулась я и, отвернувшись, спустила лиф платья с плеч.

И встретилась с ним взглядами в огромном зеркале. Егор шагнул ближе и, продолжая смотреть мне исключительно в глаза, провел кончиками пальцев по моей шее до ключицы.

– Отвали! – дернула я плечом, сталкивая ткань еще ниже к бедрам.

– Девочка, давай не станем мешать личное и работу, – сказал он тихо, и пальцы сменили его губы.

– Не я ведь переспала с кем-то, кто является моим врагом в силу прямых должностных обязанностей. Так что предложение не по адресу.

– Не враг, – выдохнул он, и его глаза в отражении стремительно потемнели и налились тяжелым животным голодом. – Еще нет. Не до того момента, когда ты кого-нибудь угробишь.

И несмотря на то, что я дико злилась, волоски на теле встали дыбом, а мощная волна нежеланной сладости потекла от места его касания вниз, прямо в мой живот. Минуя сердце, да, но ощущалась она от этого не менее живой и интенсивной.

– Я не хочу! – нахмурившись, я подалась вперед, оказываясь к зеркалу вплотную.

– Хочешь, – безапелляционно возразил Волхов и коснулся пальцами второй руки моего напрягшегося соска. Вот же гадство, даже зубы пришлось сжать от острого импульса желания. – Там, на улице, и сейчас, с навием, ты наверняка сильно потратилась. Это тебе нужно.

Для устойчивости мне пришлось упереться ладонью в зеркальную поверхность.

– Опять окажешь мне помощь с прицелом на последующую отдачу?

– Нет, Люда, тут никаких счетов между нами. Тебе это необходимо, я хочу это дать.

Окружающий воздух стремительно утратил последние капли отрезвляющей прохлады, моя кожа запылала, и даже касание к стеклу положения не спасало. Прошлой ночью я узнала нечто новое о себе. Я могу наслаждаться сексом, не испытывая к партнеру даже настоящей симпатии. Сейчас же смотрела на себя из-под отяжелевших век, покорно прогибаясь навстречу скупым, но идеально выверенным ласкам Волхова, и делала еще более шокирующее открытие. Я его практически ненавижу. Но это никак не умаляет моего сиюминутного предвкушения и жажды удовольствия, что он, уже точно знаю, даст.

Егор сгреб мои волосы, натянул, отстраняясь и вынуждая прогнуться, едва не переломиться, и посмотрел мне в лицо, одаривая еще одним пониманием. Он действительно ненавидит таких, как я. И меня в том числе, причем с особой силой именно потому, что хочет. Да еще и как. Ухмыльнувшись открыто и злорадно этому озарению, я закинула руку ему на затылок и вогнала ногти в кожу головы, и сама поцеловала. Издав стон, полный одновременно гнева и бессилия, Волхов ответил на поцелуй, вторгаясь в мой рот жестко, намеренно удерживая в неудобной, зависимой позе, контролируя каждое движение и практически причиняя боль. Но я ему отвечала тем же, кусая его губы, царапая зубами и вгоняя ногти в кожу без жалости. И он остановился первым. Оторвался, жадно хватая воздух, и отпустил пряди, позволяя выпрямиться, навалился, вжав всей поверхностью тела в зеркало.

– Не обязательно все так, Люда, – прохрипел, протолкнув колено между моих ног, заставляя открыться для него.

– А как? – я вскрикнула от его вторжения. Жесткого, как и поцелуй. – Ты сам велел мне учиться быть взрослой. Так на кой мне притворяться, что между нами что-то, кроме голой похоти? Мне это нужно, ты хочешь это давать. Сам сказал. Так давай, и все на этом.

Егор стиснул мои бедра так, что синяки завтра мне точно обеспечены. Хотя о чем переживать? Все заживет, следов не останется. Ни на теле, ни в душе. Темп и сила его вторжений сотрясали мое тело с такой силой, что зубы клацали, добавляя вкуса соли и железа во рту, что породил наш поцелуй. И снова, как в наш первый раз, он сорвался раньше. А я впитала, прямо-таки пожрала каждый его гортанный стон, гримасу, искажающую лицо в отражении и содрогание тела, что ощутила всем своим, буквально распластанным его тяжестью, и только после этого провалилась в собственный оргазм.

– Взрослые люди притворяются всегда, Люда, – пробормотал в мой затылок Волхов, как только меня отпустила последняя судорога удовольствия. – Презирают это в других, но ни черта не хотят по-иному ни в них, ни в себе. Поэтому продолжают притворяться и лгать уже целую вечность.

А вот Данила говорил, что подлунные друг другу не лгут.