Глава 14 · Кровные узы

Рой молча положил на стол артефакты. Аламар глянул вскользь на серебряные пластины, испещренные витиеватыми знаками алфавита вещьмагии, затем посмотрел на Сандора.

— Что-то пошло не так?

На хмурой физиономии Крысиного короля было написано недовольство. Рой лишь махнул рукой и отвернулся.

— Да все так, инквизитор, все так. Я проверил, это работающие артефакты, Бьянка сделала все, что от нее требовалось.

— Тогда чем недоволен?

Аламар потянулся все же к пластинам, накрыл их ладонью. Кожу неприятно закололо, Дар контролера тотчас же вступил во взаимодействие с чуждой вещьмагией. Но, понятное дело, усмирить ее не мог.

— Невесту пожалел, — процедил Рой, — знаю, знаю, ничего не говори. Но все ж таки она была невинной девушкой.

Аламар задумался на минуту. Возможно, это было совсем неблагородно и неправильно использовать Бьянку, какой бы стервой та ни была. Но пытаться подкупить кого-нибудь из стражи — рискованно, они всегда дежурят парами, и пары меняются. Искать мага с Даром телепортера для того, чтобы стащить артефакты Ксеона — еще хуже, все они на учете у инквизиции. Да и, к сожалению, карта тайных переходов не давала никакой информации о возможности проникнуть в королевскую спальню. Так что Бьянка Эверси, увы, была едва ли не единственной возможностью сделать то, что делали.

— Послушай, — сказал он, — я понимаю твое недовольство. И, верно, я сам должен был отправиться туда и сразиться с Ксеоном… Но, видишь ли, не всегда получается играть честно. Да и в мои планы не входит умереть героем.

— Я все равно женюсь на ней, — обреченно процедил Рой, — правда, теперь она меня люто ненавидит… А вам пора собираться, наверняка Ксеон скоро проснется. Мне бы не хотелось, чтобы Бьянка пострадала еще больше.

— Это верно, пора.

Он сгреб со стола артефакты, сунул их в карман, и вышел из комнаты.

Его снедало странное, давящее чувство тревоги. Ведь все идет по плану, подумал Аламар, так в чем же дело?

Зайдя в соседнюю комнату, он увидел Данивьен. Она расположилась на старом, продавленном диване. Лежала на животе с книгой и очаровательно болтала в воздухе ногами в полосатых чулках. Аламару мгновенно захотелось зацеловать эти изящные лодыжки, поднимаясь все выше и выше, а потом целовать ее там, до жарких стонов, до всхлипов, чтобы выгибалась дугой от острого удовольствия… И, может быть, простонала бы свое «люблю».

Он прищурился, отгоняя назойливые видения. Не самая лучшая идея, думать о точеном податливом теле, когда на кону трон королевства. Обошел развалившегося на полу механоида, «милую Розетту», которая в один укус могла отделить голову от тела.

— Дани, — позвал Аламар.

Она оторвалась от книги и улыбнулась. В комнате как будто стало светлее и теплее.

— Нам пора, — он присел на край дивана, провел пальцами вдоль ее позвоночника, — я хочу, чтобы ты повторила, что именно делаешь.

Данивьен закрыла книгу и села, поджав под себя ноги.

— Я перенесу вас с Эльвином в оранжерею и буду дожидаться там.

— А вторую часть того, что я тебе говорил?

— Мне не нравится эта вторая часть, — жаркий взгляд из-под ресниц, — ты ведь понимаешь, что я этого не сделаю.

— Ты сделаешь это, — он горько усмехнулся, — я хочу… я, побери меня Темный, приказываю тебе, Данивьен, чтобы ты уходила сама, если во дворце поднимут тревогу. Не хочешь думать о себе, так подумай о малыше. Вот что главное, Дани… Честно говоря, мне вообще не нравится, что приходится брать тебя с собой, но…

— Но другого выхода нет, — буркнула она под нос, — так что, собираемся?

— Да… нет, вот еще что…

Он достал отобранные у Ксеона артефакты и вложил их в теплую ладонь жены.

— Возьми какую-нибудь веревочку и повесь их на шею, под одежду.

Дани поднесла к глазам серебряные пластины, затем вопросительно глянула на Аламара.

— Это то, что Бьянка отобрала у Ксеона?

— Да. Я хочу, чтобы они были при тебе. В случае чего, тебя не сожгут, и не задавят Дар. Контролеры ведь могут подавлять и нерасщепленный дар, вспомни мою метку.

Дани чуть хмурилась, рассматривая артефакты. Потом спросила:

— Бьянка… не сильно пострадала?

— Ты печешься о женщине, которая натравила на тебя механоида, — напомнил Аламар.

Но на самом деле именно сейчас он гордился Данивьен, ее большим и добрым сердцем, которого хватало на всех.

Дани лишь пожала плечами.

— Мне всего лишь известно, каково это… когда против воли…

Он вздохнул и взял ее лицо в ладони. Долго смотрел в темные глаза.

— Это теперь с нами навсегда, Дани? Да? Может, я в самом деле должен умереть, чтобы ты забыла?

— Не говори так, — хрипло ответила она, — пожалуйста, не надо. Я ведь…

И прикусила губу. Аламар отпустил ее, поднялся.

Ей и невдомек, что ему тоже больно от этих воспоминаний. Как будто кипятком окатывает каждый раз, стоит только вспомнить, что он делал со своей малышкой. Но — увы — не стереть, не выбросить. А теперь вот у него счастье с изрядной примесью горечи, едкой, словно кислота. И Данивьен вряд ли когда скажет, что любит его так же, как он ее.

— Собирайся, — сухо попросил он, — я буду тебя ждать. Мы с Эльвином будем ждать.

Лаверн уже сидел за столом, одетый и странно задумчивый.

— Я готов, — коротко отрапортовал он.

— Сейчас, Дани соберется, и отправимся. Может, к пробуждению его величества успеем.

— Аламар, — тихо позвал Эльвин, — скажи, что ты потом с ним сделаешь?

— С Ксеоном, что ли? — он попытался поймать взгляд друга, но тот упорно опускал глаза, и это Аламару ох как не нравилось, будило ощущение неведомой опасности.

— Он предстанет перед королевским судом, мы это обсуждали.

— А если он поклянется, что никогда более не будет претендовать на трон?

Аламар только бровью дернул.

— Ты веришь в клятвы Ксеона? Эльвин, да что с тобой?!!

— Ну, он все ж не чужой мне человек, — пробормотал маг.

— Ага, и об этом ты узнал две недели тому назад. Брось, Эльвин. Ты уж либо знак Всеблагого сними, либо штаны надень, кажется, так говорят? Если тебе не нравится то, что я делаю, тогда вовсе не участвуй. И чувства вины не будет. В конце концов, обойдусь и без лекаря…

— Да нет же, — Эльвин поднял взгляд, ясный, открытый, — я с тобой… как всегда.

— Я на тебя рассчитываю, — сказал Аламар и умолк.

Смутное беспокойство не то что скребло коготками, оно уже попросту раздирало внутренности вкровь. И ему вдруг захотелось переиграть полностью весь план — так, чтобы Эльвин в нем вообще не участвовал… Но в этот миг открылась дверь, на пороге появилась Дани, рыжий парнишка в мешковатой одежде.

— Я готова, господа. Отправляемся?

* * *

…Открыть глаза оказалось чрезвычайно сложно. Но он все же заставил себя разлепить веки, тяжелые и отекшие, как подушки. Высоко над головой бесформенным лиловым пятном плавал балдахин. Изрядно мутило. По обнаженной коже живота гулял холодный воздух, и это заставило дернуться и ощупать себя руками. Ну конечно. Завалился спать со спущенными штанами.

Ксеон снова зажмурился, пытаясь навести порядок в мыслях.

Что было-то?

Бьянка Эверси, вот что.

Только не нужно говорить, что он отрубился прямо на ней… Да и как такое могло случиться?!!

— Вот сука, — наконец выдохнул Ксеон.

Медленно до него начинало доходить, что, скорее всего, белобрысая дрянь опоила его какой-то гадостью. Не просто так она копошилась у графина с вином. И именно поэтому отвратительно сухо во рту, перед глазами все плывет, а голова как чугунный шар, по которому с размахом стучат колотушкой.

Ксеон застонал и сел на постели, обхватив голову.

Снова прислушался к себе. Помимо тяжелой головы и тошноты… было что-то еще, до отвращения знакомое, тянущее жилы и одновременно давящее. Ужасное ощущение, словно под виноградный пресс попал.

«Как будто рядом контролер», — и мысли посыпались одна быстрей другой, словно сухие листья на осеннем ветру.

Как? Почему? Артефакты?!!

Он судорожно стиснул пластины на груди, они были привычно-тяжелыми и напившимися тепла. А потом вдруг понял, что не один в спальне.

— Какого Темного? — прохрипел Ксеон, уставясь на жгучего брюнета, в котором с большим трудом можно было узнать Эльвина.

Тень пересекла комнату, и от окна медленно отошел еще один человек. Высокий и светловолосый, с правильным лицом идеального хищника. Ксеон подумал, что никогда прежде не встречал этого мужчину, ни при дворе, ни в Ависии, потому что если бы встречал, то обязательно бы запомнил… да хотя бы эти ледяные глаза, от дикого выражения которых морозом по коже дерет.

— Какого Темного здесь происходит? — повторил он уже более решительно.

В конце концов, он король, и не в игрушки играет. Мальчики давно выросли из возраста песочницы.

— Не узнаешь меня? — незнакомец усмехнулся одним уголком рта.

— Нет, — Ксеон прикрыл глаза.

Ясное дело, что происходило что-то неправильное. Эти двое… вообще не должны здесь находиться. Да и кто — двое? Эльвин Лаверн — это понятно, а вот этот субъект?

На всякий случай Ксеон потянулся к Дару телепортера и моментально покрылся ледяным потом. Это было похоже на то, как ныряешь рукой в бочку, чтобы зачерпнуть горсть воды, а там — пустота. Шаришь пальцами, хватаешь ничто и внезапно понимаешь, что…

«Контролер!» — внутри все завопило, скрутилось от ужаса.

Но как же артефакты? Неужто Льер постаралась? Вот тварь… надо было ей еще раньше шею свернуть…

— Я тебе напомню, — с холодной улыбкой произнес светловолосый незнакомец, — еще совсем недавно мое лицо было другим. И рука левая тоже.

Ксеон медленно, стараясь не делать лишних движений, сгруппировался на постели, готовый в любой момент вскочить и дать стрекача. Хотя, понятное дело, так просто он от этих двоих не отделается. Втянул сквозь зубы воздух — в спальне стало нечем дышать. В груди скручивался ледяной узел, и кровь словно густела. Пальцы на руках начали неметь, стали ватными и непослушными.

Разумом Кеон осознавал, что происходящее было совершенно невозможным — а сердцем поверил.

— Т-ты… — выдохнул он, — но… как?!!

— Хорошо, что ты меня узнал, — верховный инквизитор, изменившийся до неузнаваемости Аламар Нирс… Зрячий Аламар Нирс… подошел чуть ближе и произнес, — ты арестован, Ксеон, и будешь судим королем Рехши, Шедаром Фаблур.

— Я король Рехши, — механически ответил он, — я Ксеон Фаблур.

— Как выяснилось, нет, — слова инквизитора падали как камни, а Ксеон все смотрел — и не мог понять, каким образом слепой калека вновь стал совершенно здоровым мужиком. Может быть, морок? Работа искусного мага-десептора? Но тогда он должен быть рядом…

Не удержавшись, Ксеон протянул руку и сжал левое запястье Аламара. Оно было теплым, живым и крепким.

— Ты не Фаблур и ты не сын Маттиаса, — ровно сказал тот, высвобождаясь, — изволь свою шею. И на этот раз некому расстегивать твой ошейник, да и я не позволю такому случиться. Теперь уж точно.

Ксеон моргнул при виде стального обода в руках инквизитора.

И сердце встрепенулось, забилось раненной птицей. Снова плен? Нет. Неееет!!!

Из последних сил дернулся к Дару телепортера — бесполезно.

На шее щелкнул замок, и окончательно раздавленный, плененный Дар мстительно впился иглами в виски.

— Нет! — прохныкал Ксеон, — нет, пожалуйста, нет… только не это… лучше убейте меня… я не смогу больше…

И глянул на Эльвина.

— Как же, друг? Как же так?!!

Лицо Эльвина дрогнуло, он опустил взгляд.

А потом произошло сразу два события. Ксеон осознал, что все механоиды — что во дворце, что в казармах, вмиг лишились хозяина. А инквизитор дернулся всем телом, подкатил глаза и тяжело осел на пол. Пораженно уставившись на протянутую руку Эльвина, Ксеон так и застыл на кровати, с приспущенными штанами.

— Идем, — быстро сказал Эльвин, — нам нужно бежать.

И словно кто-то дернул очень важный рычаг.

Застегнуть штаны. Трясущимися от волнения руками, сглатывая застрявший в горле тошнотворный ком.

— Я никуда не побегу. И спасибо, что вырубил этого подонка. Теперь он от меня не уйдет живым. Я ему и ноги поотрубаю.

Эльвин лишь покачал головой.

— Ты не понимаешь. Все скоро узнают, что ты — не король, не сын Маттиаса. А здесь чтут чистоту крови, Ксеон, и тебе это известно.

— Этого не может быть.

— Ксеон, — Эльвин подошел вплотную, — послушай меня. Понимаю, что это тяжело…

— Помоги снять эту дрянь, — дернул с силой за ошейник, — пока механоиды не разнесли дворец.

Но Эльвин не шевельнулся.

— Я нашел доказательство того, что Маттиас не твой отец.

— Да хорош ерунду нести! — Ксеон неожиданно для себя сорвался на позорный визг, — откуда тебе все это известно? Это ложь! Ложь, понятно?

Эльвин улыбнулся своей светлой и немного грустной улыбкой.

— Как думаешь, почему я тебе помогаю? Потому что ты мой брат по отцу. И теперь нам надо бежать, скоро очнется Аламар, а я бы не хотел…

«Брат».

Это слово, такое домашнее, такое чистое, ввинтилось в голову стальным сверлом. Комната перед глазами качнулась. Брат? Но это невозможно. Он ведь Фаблур, сын короля, король Рехши.

Брат.

— Убей его, — быстро приказал Ксеон, — убей его, ты ведь сможешь остановить сердце, или что вы там можете делать.

— Я не хочу убивать друга, — сказал Эльвин, — я предлагаю тебе бежать вместе. Ты и я. Потому что ты мой брат.

Перед глазами потемнело.

А этот придурок Эльвин все стоял и смотрел, и как же больно от его исполненного жалости взгляда.

— Да какой ты мне брат?!! — вырвалось вперемешку с хриплым рыданием, — я Фаблур! Фаблуууур!!!

Он и сам не понял, как в руке оказался кинжал, до этого пребывавший в ножнах на поясе Эльвина. Лезвие вошло в тело лекаря легко, словно в масло, а потом еще раз. И еще. Эльвин, хрипя и булькая, медленно осел на пол, все еще продолжая цепляться за рубашку Ксеона и пачкая ее кровью.

— Я Фаблур! Король! — взвизгнул Ксеон в последний раз.

И оттолкнул от себя ногой предателя. Еще раз дернул ошейник — безрезультатно.

«Но все знают обратное, все знают, что ты — не король», — ехидно прошептал голос в голове.

В самом деле, надо было бежать. Но только вот как? Куда?

И ответ пришел сам собой: на крышу. Туда, где его подберет самый верный, ни разу не предавший друг. Дракон.

Перед глазами по-прежнему плавали мутные пятна. Нужно бежать. Да. Потому что теперь все будут смеяться над королем, который всего лишь бастард, ублюдок с грязной кровью…

— Я еще вернусь, — зло прошептал Ксеон.

Он наклонился, полоснул распростертого на полу инквизитора по горлу, а затем выскочил за дверь и помчался по коридору к лестнице.

* * *

Данивьен понятия не имела, сколько она просидела вот так, под густой кроной магнолии, обхватив за шею Розетту и перебирая пальцами металлические чешуйки. Сперва она терпеливо ждала, и все время возвращалась к тому неприятному моменту утром, когда напомнила Аламару об их трудном прошлом. Он тогда дернул щекой, как будто она его ударила. Наверное, ему и самому не очень приятно вспоминать все это. А она снова напомнила. Не специально, просто так получилось, и от этого тяжело и горько им обоим.

Когда все закончится, мечтала Дани, они заживут совсем по-другому. Как это — по другому — она уже понимала, Аламар закрыл дверь в собственное прошлое и открыл другую, в их счастливое настоящее. Когда все закончится… Она попросит Аламара, чтобы жили в ее доме, потому что возвращаться в мрачный особняк не хотелось. Да и Ньями… вряд ли у них получится жить в мире и любви. А потом… Когда все уляжется окончательно, родится ребеночек, и это будет обязательно мальчик, пухленький, белокожий, с мягкими розовыми ладошками и пятками. У Дани еще не было детей, но почему-то своего младенчика она представляла именно таким, щекастым и хохочущим. Аламар будет брать его на руки, подбрасывать вверх, а она испереживается, как бы не уронил и не напугал дитятю…

Потом Дани спохватилась и перепроверила механоидов, тех, что во дворце. Ее-то и взяли сюда именно для того, чтобы в тот момент, когда Ксеон перестанет контролировать бессмертную армию, она могла бы перехватить управление и тем самым спасти город от погрома.

Данивьен не могла видеть их, несчастных, подневольных, но очень хорошо чувствовала их привязку к Ксеону. Один механоид — она не могла пока сказать, который — был даже связан с хозяином настолько крепко, что даже окажись Ксеон без своего Дара, механоид по-прежнему остался бы с ним.

«Значит, пока все в порядке», — решила она и вернулась к своим размышлениям о будущем.

И в который раз ей захотелось взять в руки сухую ладонь Аламара, приникнуть к ней щекой и сказать те самые, заветные слова, которых он так ждал. А потом она бы приносила ему кофе, когда он работал дома с бумагами, и укутывала бы плечи мягким пледом. Сама бы сидела рядом на полу, положив голову на колени, и чтобы горячие пальцы медленно и ласково перебирали ее локоны.

«Я счастлива, — подумалось ей, — Всеблагий, как же я наконец счастлива!»

Розетта дернулась под рукой, и Дани вновь закрыла глаза, вслушиваясь в происходящее. Все изменилось: невидимое пространство забурлило, вздыбилось графитовыми волнами. Замелькали мыслеобразы, от которых к горлу стремительно подкатила тошнота.

Кровь. Ярость. Тьма. Потерянные создания, живые и одновременно мертвые.

И она, дикая, необученная ведьма, должна принять их всех и вернуть то подобие разума, которым наделял их лациум.

Дани сцепила в замок дрожащие руки и попыталась сосредоточиться.

Она ведь никогда не делала ничего подобного, и поэтому приходилось все придумывать на ходу, действовать по наитию.

Она не видит механоидов? Ну и пусть. Зато отлично чувствует. Значит, нужно заставить их почувствовать ее присутствие, очаровать, усмирить, покорить.

В груди потеплело, как будто с фонаря сняли заслонку. И Дани позволила этому ровному, золотистому свету литься через край, захлестывать бушующее безумное море, гасить злость и ярость рукотворных существ.

«Она… кто она?» — забеспокоились вокруг бестелесные голоса.

«Она… нашшшшша… наша… мы чувствуем ее… мы… ее…»

А свет все лился, невидимый обычному глазу, но ощущаемый и даже осязаемый самой Дани. Переливаясь за пределы оранжереи, словно через края чаши, он распадался на гибкие паутинки, на отдельные мерцающие волоконца, которые устремлялись во все стороны, оплетая дворец, проникая под металлические шкуры механоидов — туда, где тускло светились кристаллы.

«Наша».

Открыв глаза, Дани быстро вытерла выступивший на лбу пот. Нельзя сказать, что магия оказалась неподъемной — но и легко тоже не было.

Вернее, теперь — было.

Безумие, коснувшееся дворца, ушло, улетело, распластав рваные крылья. И воцарился покой, солнечный и ясный, все равно что весеннее утро.

Дани вздохнула. Ей хотелось прикоснуться к Аламару. Хотя бы кончиками пальцев, провести по колючей от щетины щеке, заглянуть в глаза и увидеть там саму себя, маленькую и счастливую. Желание ощутить его руки на своих плечах вдруг сделалось острым, почти невыносимым, и почему-то больно кольнуло под ребрами, там, где солнечное сплетение.

— Я буду любить тебя, — прошептала она растерянно.

Все ведь хорошо… Но почему так больно?

На душе снова сделалось тревожно, как будто что-то могло пойти не так.

«Ну что там случится? Если Ксеон отпустил механоидов, значит, он уже под стражей».

Розетта вскинулась, навострила уши.

— Что? Что случилось?

Пальцы немеют от предчувствия. Но только шорох мелких камешков по дорожке и чьи-то торопливые шаги.

Розетта глухо заворчала, и Дани поняла: что-то пошло не так. Аламар где-то просчитался.

— Дани! Дани, ты здесь?

Голос был женский и смутно знакомый.

— Дани, выходи, пожалуйста. Времени нет. Я знаю, ты где-то рядом… мой спектроскоп не может обманывать.

Пальцы сжались на загривке тигрицы. Дани узнала голос.

«Мне убить ее, хозяйка?»

— Подожди, — шепнула быстро, — сперва надо узнать, чего ей нужно.

Аламар, конечно, говорил о том, что Льер теперь на их стороне, но все же… У Данивьен не было ни одной причины доверять бывшей соратнице Ксеона.

— Дани! — в голосе потерянным колокольчиком звякнуло отчаяние, — ну что же ты…

А потом — стремительные шаги совсем рядом, и Льер приподняла ветви, отшатнулась, увидев Розетту, но тут же взяла себя в руки.

— Дани, идем со мной.

Выглядела Льер неважно. Растрепанная и бледная. Кажется, щека в крови. И на рукаве… тоже кровь…

Во рту сделалось кисло, и Дани сглотнула. Взгляд гулял по Льер, отмечая все новые и новые детали — в кулаке зажат странного вида прибор на металлической ручке, и по бирюзовому подолу снова пятна крови.

— Идем, — тихо, но решительно повторила женщина, протягивая свободную руку, — надо торопиться… если хочешь его спасти.

— К…кого? — Дани со стоном вцепилась в ухо механоида.

— Мужа твоего! — нахмурилась Льер, — ну?!!

— И ты думаешь, что я тебе поверю. После того, как приказала меня зарезать.

Льер быстро и испуганно огляделась.

— Понимаю, ты меня не любишь. Но сейчас речь не об этом. Твой муж серьезно ранен, я успела бросить на него свой стазис-камень, но не уверена, что он долго продержится. Пожалуйста, верь мне сейчас! Верь, Темный тебя побери!

«Мне ее убить?»

— Нет, — сказала Дани.

У нее появилось ощущение, что она все быстрее и быстрее погружается в холодную воду, и что свет остался где-то наверху.

«Серьезно ранен… ранен… не уверена, что продержится…» — суматошно заколотилось в висках.

— Идем же, — умоляюще повторила Льер.

— Хорошо, — стиснула зубы до боли в скулах, — но если ты солгала… то умрешь. Я больше не дам себя в обиду.

— Да очень ты мне нужна, — огрызнулась Льер, — только из благодарности к мастеру Нирсу. За то, что помог мне.

И они побежали.

Дворец словно вымер, но откуда-то доносились испуганные крики, приглушенный расстоянием и стенами топот ног. Лестница. Коридор. Еще лестница. Длинная галерея с высокими стрельчатыми окнами. Дани облизала пересохшие губы, глянула в окно — и остолбенела. Огромный сверкающий дракон стремительно уходил в мутное небо, закладывая широкий круг над дворцом. А потом вдруг все окрасилось невыносимо ярким светом, выжигающим глаза.

— Ложись! — крикнула Льер и толкнула с силой на пол.

Бахнуло так, что вышибло стекла из рам, Дани судорожно закрыла голову руками, а осколки все сыпались и сыпались…

— Что это? — прохрипела она, из-под локтя глядя на Льер.

Та распростерлась рядом, и было видно, что ее все же задело — по щеке пролегла глубокая царапина. Частые капли алыми бусинами покатились на пол.

Но Льер улыбалась, хоть глаза и оставались холодны.

— Мой прощальный сюрприз Ксеону, — процедила она, — заложенный в артефакты… Еще никто безнаказанно не унижал принцессу Ависии.

— Так что… — Дани даже не нашлась, что и сказать.

В голове крутилось — так что, он умер? Ты убила Ксеона?

Но отчего-то не могла спросить. Вспомнила только, как ломала ногти, расстегивая зачарованный ошейник, а Ксеон покорно смотрел на нее из-под ресниц.

— Да, он умер, — улыбка Льер стала еще шире, — теперь уже окончательно и бесповоротно. Мои артефакты были настроены так, что непременно бы рванули, пожелай Ксеон удрать. Я предупреждала мастера Нирса о том, что их нужно будет обязательно с него снять… но не успел…

— Что с ним, — выдохнула Дани.

— Идем.

* * *

На пороге спальни она застыла, не в силах шевельнуться. Как будто мешком огрели по голове. Горло сжало спазмом, тело сделалось деревянным и непослушным, взгляд суматошно метался по комнате.

Эльвин Лаверн лежал навзничь на пестром ковре с вытканными пастушками и белыми овечками. Эльвин раскинул руки в стороны так, словно это были крылья, и он пытался взлететь. Рубашка на груди и животе темная, в страшных черных сгустках, а лицо совершенно белое, застывшее… Спокойное. Голубые глаза потускнели, и взгляд потерялся за гранью.

А чуть дальше, у королевской кровати необъятных размеров, на боку замер Аламар. По его черному одеянию нет-нет, да проскальзывали юркие голубые молнии. Дани увидела его лицо, на котором застыло удивление вперемешку с досадой, и страшную пустоту, что раскрыла беззубую пасть прямо по горлу.

— Нет, — она не услышала собственного голоса, — неееет, Аламар!

И вытолкнула наконец из себя вопль.

— Аламар!!!

Потом поняла, что колени подогнулись, и она падает, но тут же кто-то подхватил под локоть, грубо дернул вверх. Перед глазами из блеклого тумана выплыла Льер, и она была в ярости.

— Перестань! — хлесткий удар по щеке, — делай, что должна! Давай, пошла, пошла!

Еще один грубый рывок, и Дани, споткнувшись о руку мертвого Эльвина, упала на колени рядом с Аламаром.

В уши полился зловещий шепот ависийской принцессы.

— Давай, ну? Да что ты за баба? Моего Шана сожгла и глазом не моргнула… Лечи! Лечи, твою мать. О, претемный, такое чувство, что мне больше всех надо! Посмотри, артефакт почти разрядился. Когда он разрядится окончательно, инквизитор твой умрет очень быстро.

Дани сглотнула кислую слюну. В душе стремительно разрасталось такое оглушительное, такое дикое чувство безвозвратной потери, что хотелось кричать и биться головой о стену, пока не разобьет ее в кровь. Хотелось выдрать из груди истекающее кровью сердце и швырнуть прочь из окна, лишь бы только не было настолько больно.

— Аламар, — неслышно шепнула она и положила руки ему на грудь, силясь ощутить удары сердца.

Пустота. Только пустота, черная и страшная, такая же, как разрез на горле, как глянцевые сгустки крови на шее, на пастушках и овечках прекрасного ковра.

— Он еще не умер, — голос Льер доносился как будто издалека, — займись раной.

И эхом, молоточками в висках — «раной… раной…»

Дани вцепилась зубами себе в руку. Тут же во рту сделалось солоно, она прокусила кожу, но… Боль отрезвила.

«Я не отдам тебя, — подумала Дани, — не отдам, никому и ни за что. Я еще поборюсь за тебя, Аламар Нирс, ты задолжал мне… много задолжал».

Она осторожно приподняла руками его голову так, чтобы сошлись края раны, а затем прислонилась своим лбом к его и прикрыла глаза. Все вокруг поплыло, подернулось знакомым уже пестрым нитяным ковриком, за которым просматривались очертания мужского тела. Дани стало легко, как будто сама она ничего не весила, и в тот же миг привычные нитки рассыпались золотой пылью, обращаясь в волокна чистого света. Они, вопреки всем законам природы, скользили, подобно лентам водорослей, обтекая Дани, обнимая, оплетая мутный мужской силуэт и как будто впитываясь в него.

В определенный момент Дани поняла, что — все, достаточно. Она распахнула глаза и уставилась на неподвижное лицо Аламара. Быстро посмотрела на шею — рана исчезла, оставив тонкий розовый шрамик.

— Аламар, — позвала Дани. Дрожащими пальцами очертила скулу, провела по щеке и коснулась его неподвижных губ. Крикнула в родное, самое красивое на свете лицо: — Аламаааар!

Потом пришло внезапное осознание — не получилось.

Он по-прежнему не дышал. Или же… Дани пошарила на груди, сбросила на пол ноздреватый камень.

— Аламар, вернись ко мне. Не умирай. Я люблю… тебя… люблю…

Тяжелое тело в ее руках содрогнулось.

— Любимый, — Дани плакала и смеялась одновременно, — мой… мой Аламар… я тебя люблю, слышишь? Ты меня слышишь?

Дрожащими руками, ощущая под пальцами живое тепло, она обхватила его за плечи и прижалась всем телом.

— Аламааааар… всеблагий, как ты мог?

— Что? — сиплый, едва слышимый шепот.

Она отстранилась на мгновение, для того, чтобы заглянуть в его глаза, полные жидкого серебра.

— Как ты мог, — повторила хрипло, — оставить меня. Меня нет, когда тебя нет. А еще наш малыш… Не делай так больше. Мне больно, слишком больно оттого, что я тебя люблю.

Теплая сильная рука обняла ее за плечи, и Аламар с силой притиснул ее лицо к своей груди. Дани крепко зажмурилась и подумала, что если это и сон, то лучше бы никогда не просыпаться.

И едва различимый, сиплый шепот:

— Я никуда больше не уйду, моя маленькая. Я буду с тобой… мы будем вместе.