Глава 8 · Дни инквизитора

С некоторых пор вокруг него была только тьма. Жуткая, непроницаемая до тошноты. И желание открыть глаза было таким болезненным, что сжигало изнутри. Казалось, распахни веки — и брызнет свет, и станет видна светлая комната, в которой витают легкие ароматы лаванды и ананасов. Он каждый раз себя одергивал. Глаз-то нет больше. И этот мрак — навсегда, вплоть до того момента, как сменится на мрак вечный, могильный.

Аламар не знал, сколько времени прошло с того момента, как ушла Дани. Эльвин задержался, что-то говорил, но его слова не складывались в смысл. Все утонуло в диком, зверином желании открыть глаза и увидеть наконец свет.

«Довольствуйся малым, — пожурил себя Аламар — у тебя больше ничего не болит, вот и радуйся. Лаверн сделал все, что мог, но…»

И просто сказал вслух:

— Лучше б ты меня оставил там сдыхать. Я понимаю, что сейчас являю собой прямо-таки образец черной неблагодарности, но, похоже, моя жизнь закончилась.

— Она тебя не бросит, — сухо обронил Эльвин.

— Ей лучше оставить меня и вернуться к прекрасному принцу. Это будет правильно. Данивьен будет блистать при дворе, а не сидеть рядом со слепым одноруким бывшим инквизитором.

— Вряд ли Данивьен захочет быть рядом с Ксеоном. Она его, похоже, едва терпит. И как мне кажется, даже подумывала над тем, чтобы подобраться поближе и убить. Но узнала, что беременна — это-то ее и остановило, похоже. Боится, как бы с ребенком ничего не случилось. Понимаешь? Она опасается за твоего ребенка. Если бы ты ей был не нужен, она бы избавилась от плода — и все. А она решила сохранить часть тебя.

— Ну хоть в чем-то Ксеон не соврал, — устало пробормотал Аламар.

— Не понял?

— Да ничего, ничего. Это я так, ворчу. Старый слепой ворчащий пень… Не обращай внимания.

А сам подумал, что от безысходности поступил как дурак: поверил лжецу. Дани могла и вовсе не быть беременна. А он покорно позволил палачу вырезать глаза. Вот так, как баран на бойне, даже не сопротивляясь… Мог бы от палача оставить горстку пепла, но испугался за Дани. Мало ли что могло Ксеону в голову прийти, он мог сотворить с куколкой все что угодно.

— Ты отдыхай, — сказал Эльвин, — Лилиан принесет тебе бульон. А потом поговорим.

— Ты хочешь, чтоб я скорее отсюда съехал?

Воцарилась пауза, как будто Лаверн опешил.

— С чего ты так решил? — наконец спросил он.

Аламар покрутил головой. Темнота вокруг раздражала, даже нет — бесила. Ну хоть бы лучик света!

— Пока я здесь, твоей сестре угрожает опасность. Ксеон ведь наверняка будет меня разыскивать. Меня и Данивьен.

— Мы на Кетокане, дружище, — в голосе Лаверна теперь сквозила легкая усмешка, — король и инквизиция сюда не скоро доберутся. Набирайся сил, а потом будем решать все прочие вопросы.

— Единственный вопрос, который мне осталось решить, куда отсюда уйти, — тихо ответил он, — порой мне начинает казаться, что лучшее место, куда бы я мог податься — это к Всеблагому в царство.

— Ну, не дури, — Эльвин легонько хлопнул его по плечу, — я не для того тебя вытаскивал с того света, чтобы ты пришел к столь замечательному выводу. У нас уйма дел, Аламар. Ксеон, наверное, должен предстать перед трибуналом.

Это было уже просто смешно. Аламар невольно хмыкнул.

— И кто его представит перед трибуналом, Эльвин? Посмотри на меня. Я не смог его остановить, уж не знаю, как он добился полной неуязвимости. И потом… Потом, что бы там ни было, он старший сын короля Маттиаса, и может наследовать трон.

Лаверн долго молчал, и Аламар, навострив уши, слышал, как целитель медленно расхаживает по комнате. Потом, наконец, Эльвин остановился и сказал:

— Я собственноручно отдал твою жену Ксеону только ради того, чтобы вернуть его доверие.

— Я бы за это набил тебе морду, дорогой друг, — ответил Аламар, — только вот, боюсь, в моем нынешнем состоянии промахнусь.

— Потом набьешь. Знаешь, меня тоже удивила неуязвимость Ксеона, и тут дело нечисто. Он вернулся из Ависии не один, привез с собой женщину по имени Льер. А при ней был странный такой субъект, кстати, убили его уже. При ней еще был военный, он еще на Дани напал с ножом…

Аламар подобрался. С ножом? На его куколку?

— Как? — просипел едва слышно, — она не пострадала?

— Зачем ты ее гонишь от себя? — с усмешкой спросил Эльвин, — было бы все равно, не подпрыгивал бы на кровати.

— Она носит моего ребенка, — упрямо буркнул Аламар и умолк.

— Так я продолжу, с твоего позволения? У меня есть подозрение, что эти люди, которых привез с собой Ксеон — артефакторы. Я думаю, что они сделали что-то такое для Ксеона, давшее ему неуязвимость. Но то, что дано, можно ведь и отнять…

«На Дани напали с ножом», — медным гонгом бухало в голове.

— Аламар, ты слушаешь?

— Я знаю, кто такая эта Льер, — невпопад ответил он, — это принцесса из Ависии, которая должна была выйти замуж за Ксеона. Но потом, когда Маттиас обнаружил у сына дар менталиста, свадьба расстроилась.

— Мы могли бы переманить ее на свою сторону.

— Наверняка Ксеон пообещал ей корону, — пробормотал Аламар, — все это без толку, дружище. Да и я… что я могу сделать? Посмотри на меня.

— Ты не знаешь самого главного, — голос Эльвина сделался тихим, едва слышимым, перемешивался с шумом прибоя за окном, — у меня появились доказательства, что Ксеон не является сыном короля Маттиаса.

Услышанное было настолько интересным, что Аламар даже приподнялся на локте, на миг позабыв об окружившей его темноте.

— А чьим же он сыном тогда является?

Ответ заставил рассмеяться, морщась от тянущей боли в залеченных Эльвином ранах.

— Сыном моего отца, Аламар.

Во рту пересохло. То, что сейчас сказал Эльвин, выглядело чистой воды безумием. Но при этом… как ни странно, давало шанс, призрачный шанс на победу. Даже в таком плачевном состоянии. Люди любят поговорить, и если они узнают всю правду о Ксеоне, их потом не заткнешь. Бедняков еще можно пугнуть, но вот высшие сословия не будут терпеть узурпатора на троне. А в первую очередь можно поговорить с Льер, возможно, именно она и будет ключом к загадочной неуязвимости короля Ксеона.

— И давно ты знаешь? — спросил Аламар, стискивая в кулак единственную руку, — или потому и пошел за ним пять лет назад, потому что знал?

— Отец умер седьмицу тому назад, — теперь голос Эльвина звучал устало и раздраженно, — я застал его еще живым, облегчил ему агонию. Он рассказал мне… все. И отдал письмо королевы, в котором она призналась ему в том, что старший сын короля Маттиаса вовсе не старший сын короля Маттиаса, а отпрыск рода Лаверн. Я, впрочем, не удивлен, зная, какой сволочью был мой папаша.

— Почему ты сам ничего не предпринимал, а? Жаль кровного братишку?

— Я тянул время, потому что надеялся разыскать тебя. Мне все казалось, что Ксеон не удовлетворится обычным убийством, а будет держать тебя где-нибудь поблизости и вымещать злобу. Не ошибся, выходит.

Аламар глубоко вдохнул и выдохнул.

Новые сведения, предоставленные Эльвином, могли обрушить весь карточный домик власти Ксеона, и могли утянуть его самого в бездну. Но кто-то должен был этим заняться… кто-то сильный и здоровый, не слепой калека.

Кто-то другой.

— Послушай, — сказал он Эльвину, — все это крайне интересно. Но что я могу сделать? Самое большее, на что я способен, это просить подаяния у храма.

— Мы что-нибудь придумаем, — мрачно отозвался Эльвин, — к тому же, принц Шедар жив, только заключен в замок Энц. С этим что-то надо делать, Аламар.

* * *

Потом Эльвин все же ушел, пожелав скорейшего выздоровления и восстановления, а заодно пообещав, что сейчас придет Лилиан со свежеприготовленным супом.

Аламар покорно кивнул, дождался, когда раздастся тихий скрип закрываемой двери. В комнате было тепло и тихо. Подушка, затянутая в хлопковую наволочку, пахла лавандой. Он полежал еще несколько минут, вслушиваясь в кружащуюся вокруг сонную тишину. Где-то далеко поскрипывали половицы, кто-то ходил. Шума прибоя почти не было слышно, и это означало, что окно плотно закрыто. Аламар медленно сел на кровати, ощупал себя и, убедившись в том, что одет в мягкую пижаму, так же медленно встал на ноги.

Темнота перед глазами резко поплыла, взялась рябью, он пошатнулся и едва успел совершенно случайно опереться на высокое деревянное изголовье. Подкралась очень уместная мысль, что нечего дергаться, надо просто лежать, а еще лучше сдохнуть. Это было так соблазнительно — сложить лапки и спокойно дожидаться смерти! Не влачить жалкое существование, не быть обузой для других. Просто исчезнуть.

Аламар хмыкнул. Пришла пора признать, что он проиграл, причем по всем фронтам сразу. Может быть и правда, осталось сделать самый последний шаг, отделяющий его от полного небытия?

Он протянул вперед руку, нащупал стену и начал медленно обходить комнату. Не для того, чтобы в ней ориентироваться, а исключительно чтобы себя чем-то занять.

Эльвин, вон, полагает, что можно заняться Ксеоном.

А ему уже все равно. Почти. Если бы не ослеп, то, быть может, и предпринял бы что-нибудь… но не теперь…

Оставалась самая малость — решить, что делать с женой, которую он уже никогда не сможет увидеть. И с ребенком, которого тоже никогда не увидит.

При одной только мысли о Данивьен его захлестнула волна совершенно черного отчаяния. Его буквально раздирало в клочья: хотелось, чтобы Дани была рядом. Положить голову ей на живот и слушать, как растет малыш, потянуться к нему ментальной сущностью мага и чувствовать, как бьется крошечное пока что сердце. Желание было столь велико, что, пожалуй, Аламар отдал бы за все это последнюю руку. И вместе с тем он прекрасно понимал, что это — неправильно. Вообще, все неправильно, с самого начала. Он взял эту девочку против воли, он вел себя как скотина, а она наверняка все это время тихо плакала в своей комнате и мечтала о принце. Вряд ли она могла полюбить верховного инквизитора… А вот теперь она беременна, а он вообще перестал быть человеком. Так, несчастный и никчемный обрубок, и совершенно неправильно для молодой и здоровой Данивьен Ардо оставаться рядом. Было бы правильно для нее вернуться к Ксеону, и, пожалуй, жили бы они долго и счастливо, если бы не одно «но»: Ксеон слишком мстительная тварь, чтобы принять женщину с ребенком своего ненавистного врага, да, к тому же, еще и женщину, которая помогла этому врагу бежать.

Аламар вздохнул. И так плохо, и этак. А может быть, и правда, выйти однажды во двор и устроить собственное сожжение? Это ведь несложно, обратить против себя свой Дар, надо только решиться… а на это у него сил вполне хватит.

Тихо скрипнула дверь, и он обернулся на звук. Кто-то мягко просеменил мимо, затем раздался звук, с которым ставят на стол поднос. Едва слышно звякнули столовые приборы.

— Ваш обед, господин Аламар, — сказала Дани, и ее голос ощутимо дрожал.

Он сжал губы. Ну вот. Зачем она пришла? Не понимает, не видит, что только мучает своего горе-муженька?

…А ведь наверняка переоделась. Аламар мгновенно представил себе Дани — изящную, в легком светлом платье с открытыми плечами, и темные кудри забраны наверх, заколоты какими-нибудь легкомысленными цветочками. И еще он представил себе, как обнимает за талию, прижимая к себе, как прикусывает тонкую мочку, а потом поцелуями спускается вниз, к ключице, и на губах остается чистая сладость ее тела…

Это было очень больно, так, что захотелось выть и царапать стены, раздирая в кровь пальцы и ломая ногти. Из последних сил желать видеть Дани, прижимать к себе, ощущать запах и пробовать на вкус — и понимать, что в ее жизни больше не будет места бывшему инквизитору. Ибо незачем.

— Почему ты пришла? — спросил он, неуклюже поворачиваясь.

Теперь нужно было дойти до кровати, наверняка тарелка с супом где-то там, рядом. Он вздрогнул, когда тонкая рука обвила за пояс, а потом легонько потянула вперед.

— Идите, господин Аламар. Я пришла, чтобы вы поели.

Все вернулось на круги свои. Опять — «господин Аламар»…

От этого было тяжело и легко одновременно. Возможно, так Дани захочет уйти сама, и не нужно будет, ломая себя и выдирая собственное сердце, ее выгонять.

Он послушно дошел до кровати, сел. Понял, что к нему подвинули столик, потом в пальцы ткнулась ложка.

— Я полагаю, вы можете есть самостоятельно.

Кивнув в знак признательности, Аламар нащупал тарелку, зачерпнул суп и, поднеся к губам, вдохнул аромат свежего куриного бульона. Да, легкий суп. Иного ему и нельзя, после нескольких дней голодовки.

Он проглотил несколько ложек, затем подумал о том, что Дани стоит где-то рядом и наблюдает.

— Садись, в ногах правды нет.

— Хорошо, господин Аламар.

Это ее «господин» невыносимо раздражало, как будто ржавым гвоздем по стеклу.

Но к чему поворачивать вспять? Дани должна освободиться от него, и если она уже отдалилась — все только к лучшему.

Ломать себя сложно. Аламар молча доел суп и положил ложку, всем видом давая понять, что можно уносить поднос. Дани медлила. И молчала. Совершенно неясно, о чем она думает, его маленькая девочка… И он, наперекор самому себе, все-таки тянулся к ней, к ее свету и теплу. Хотел, чтобы она никогда не приходила больше — и тонул в непроглядной смертной муке только при мысли о том, что она сейчас уйдет.

— Расскажи, как ты жила, пока меня не было? — спросил он в надежде оттянуть тот момент, когда его личное солнце погаснет окончательно.

— Плохо, господин Аламар, — прошелестела Дани.

Помолчав, добавила:

— Я ушла из вашего особняка и жила в доме с горгульями. Вы были правы, дом, похоже, совершенно живой, он меня чувствует. А потом я устроилась на работу и познакомилась с Крысиным королем. И еще ко мне пришел механоид, я назвала ее Розеттой…

— Впервые слышу, чтобы механоидам давали имена, — он невольно улыбнулся. В этом была вся Данивьен, чистая и добрая девочка.

— Ей понравилось. А потом меня забрал его величество, во дворец. Я сперва злилась на Эльвина, но, оказывается, все это время он разыскивал вас.

— Почему ушла из моего дома?

— Вы же знаете, что я самого начала плохо ладила с вашей экономкой.

Они помолчали, но в обществе Дани даже молчание было легким и приятным. Как будто и слова больше не были нужны.

— Твой… наш ребеночек… с ним ничего плохого не случилось?

— Вы хотите спросить, не навредил ли ему Ксеон? — кажется, она тяжело вздохнула, и Аламар отдал бы все на свете, чтобы увидеть выражение ее бледного личика.

— Он ничего мне плохого не сделал, — сказала Дани, — но он хотел, чтоб я стала его любовницей.

— А ты? Разве ты этого не хотела?

И замер в ожидании.

— Больше нет, господин Аламар. Наверное, любовь сама выбирает достойного.

— А Ксеон, значит, больше недостоин?

— Больше нет, господин.

Он вздохнул.

— Но это уже ничего не меняет, Дани. Тебе не нужно быть рядом со мной, маленькая. За мной скорее всего будут охотиться, у меня нет руки и нет больше глаз. Правда, у меня есть еще некоторые средства, на которые ты сможешь уехать, допустим, в Ависию, и там купить дом. А можно и еще севернее отправиться, там тебя точно никто не найдет. И у тебя будет все в жизни — достаток, жилище, верные друзья. Единственное, кого там не будет, так это меня, но ведь это не так уж и важно?

Она долго молчала. Потом тихо скрипнула кровать, Дани склонилась к подносу, и Аламар дернулся, когда шелковистый локон скользнул по запястью. А потом он ощутил легкий поцелуй на губах, втянул носом ее запах — такой родной и исполненный сладкой радости.

— Не мучай меня, уходи, — выдохнул он в ее раскрытые губы, — уходи, Данивьен. Дальше нам не по пути.

* * *

…Больше она не приходила. Ни на следующий день, ни через день. Аламар ловил себя на том, что постоянно, до звона в голове, вслушивается в тишину дома, в шум прибоя, в деликатное поскрипывание половиц, в надежде услышать ее голос, понять, что она там, его маленькая птичка, и что у нее все в порядке.

Завтраки, обеды и ужины ему приносила Лилиан. Она была незаметной, ступала невесомо, как будто призрак, но он узнавал о ее появлении по запаху духов. Данивьен пахла яблоками, цветами и радостью, вокруг Лилиан по комнате волнами расходился сложный искусственный аромат, который не приносил ничего, кроме глухого раздражения и головной боли.

Постоянно заходил Эльвин. Хвала Всеблагому, что он хотя бы больше ни о чем не спрашивал и даже не напоминал о Ксеоне и о том, что паршивца надо бы убрать с трона. Аламар будто повис в пустоте, он не ощущал ни желания отомстить, ни особого желания жить. Единственное, чего хотелось — подержать за руку Дани, но она не появлялась больше, и это было только к лучшему.

А Эльвин осторожно снимал повязку, что-то делал, водил руками над лицом. Аламар чувствовал, как растекается тепло в опустевших глазницах, ощущал сильную магию Лаверна — но ничего не спрашивал, потому что понимал: даже самый сильный лекарь не в состоянии вернуть то, чего больше нет.

И время катилось вперед, беспощадно и совершенно бессмысленно.

Он не хотел больше бороться, он хотел тихо уйти. Пожалуй, держало желание услышать голос Данивьен, почувствовать ее рядом. Убедиться, наконец, что ребенок растет в ней, что с ним все в порядке. О том, чтобы подержать его на руках, Аламар не смел даже думать: разве он достоин? После всего того, что сделал со своей маленькой птичкой? После того, как обращался с ней, как с грязной продажной девкой, как с личным врагом, наконец… И когда она успела так зацепить? Так, что при мысли о том, что к ней прикасался Ксеон, тьма вокруг подергивается алым? Аламар не знал. Но что он знал точно — так это то, что за свое гадкое отношение к Дани расплатился сполна.

Однажды вечером снова пришел Эльвин, уже привычно снял повязку и принялся колдовать над пустотой.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, — силы возвращаются?

Аламар хмыкнул и ничего не ответил. Эльвин Лаверн старался, вливал свой Дар щедро, но что толку, когда в душе — снова выжженная пустыня?

— Ты подумал над тем, как нам быть с Ксеоном?

— Нет.

— Аламар… — руки Эльвина замерли, и теплый след остановился где-то меж бровей, — ты мне не нравишься.

Пожал плечами. Наверное, он и вправду немного изменился за эти дни, но ничего не поделаешь.

— Почему ты не хочешь думать? — не отставал Эльвин, — оттолкнул Дани, она несчастна, совершенно несчастна теперь…

— Я ей не нужен.

— Это ты так считаешь, она думает по-другому.

— Так будет правильно для нее самой, — Аламар вздохнул, — единственное, о чем я пока думаю, это то, как обеспечить ее до конца жизни, когда меня не станет.

И умолк, поняв, что сболтнул лишнего.

— Ты что там задумал? — прошипел Эльвин, — совсем сошел с ума? На троне узурпатор, истинный наследник сидит в замке Энц, а верховный инквизитор помышляет о том, чтобы покинуть сей бренный мир. Не самое лучшее время, чтобы все бросить, как думаешь?

— Я все равно ничего не могу сделать.

Он откинулся на подушки, пошарил рукой в поисках повязки. Эльвин, конечно, был лекарем, но все равно, неприятно, когда он смотрит на пустоту вместо глаз.

— Не смей уходить сейчас, слышишь? Подумай, Аламар. Отец, умирая, просил меня никогда не идти против брата, но я готов предать мертвеца ради живых. А ты хочешь предать живых во имя собственной слабости.

— Но я действительно слаб теперь, — Аламар усмехнулся, — и не хочу быть обузой.

Скрипнула кровать: Эльвин присел рядом, положил руку на плечо.

— Ну так не будь. Все в твоих руках. К слову, Аламар, я до сих пор так и не понял, поему ты позволил с собой все это сделать. Допустим, Ксеон стал неуязвимым для магии контролера и пироманта, но палач-то, насколько я понимаю, был обычным человеком?

Аламар улыбнулся. Он еще не рассказывал Эльвину… много чего не рассказывал. Возможно, его преданный друг имеет право знать все?

— Все просто, Лаверн, — слова выползали неохотно, почти царапая губы, пробуждая воспоминания, от которых хотелось удавиться. — Ксеон предложил обменять мои глаза на жизнь моего ребенка. Так себе выбор, не находишь?

Эльвин долго молчал. Потом хрипло сказал:

— В самом деле, хреновый выбор…

И Аламару показалось, что Лаверн развел руками.

— Отдыхай, друг. Я прошу тебя, не натвори ничего такого, о чем будем жалеть все мы.

Эльвин покинул его как-то чересчур поспешно, и Аламар вновь остался один. Уходя, целитель совершенно забыл о повязке, и пришлось искать ее, ощупывая кровать, затем прикроватный столик. Увлекшись поисками и в полголоса бранясь, Аламар как-то не заметил, как кто-то вошел в его комнату — тихой, невесомой походкой. Он понял, что не один, только когда с лязгом опустился запирающий механизм замка.

* * *

— Кто здесь?

Черпнуть собственного Дара — дело одного мгновения. Пламенеющий хлыст змеей обвился вокруг единственной руки, тело напряглось, готовое в любой момент уйти от атаки неизвестного противника. И плевать, что не видит ничего, его если возьмут теперь, то только мертвым. А в голове толкались суматошно мысли:

«Неужели нашли? Так быстро? Или помог кто?!!»

А самое главное — они ведь не тронули Дани, его маленькую птичку?

Все это полыхнуло в сознании подобно молнии — и тут же угасло. Потому что он услышал ее охрипший от волнения голос.

— Аламар… это я. Не надо, это всего лишь я. Твоя… жена.

Хлыст рассыпался горячими искрами, пахнуло горелым. Кажется, Дани что-то пробурчала, затем послышалось, как она чем-то хлопает по полу.

— Ты подожжешь дом Лилиан, — наконец сказала она, и Аламар смутился.

— Я подумал, что это кто-то… чужой, — ответил, наслаждаясь тем, что слышит ее голос.

По телу стремительно разливалось тепло. И наконец пришло осознание — боги, как же ему не хватало Дани!

Понимая, что теряет всякую способность рассуждать и думать, Аламар шагнул на голос, вытягивая вперед руку, нащупал горячее плечо под тонкой тканью, а потом, скользя по гибкой, узкой спине пальцами, отмечая каждый позвонок, опустился на колени и прижался щекой к плоскому пока что животу.

— Прости меня, маленькая. За все прости. Видишь, я знаю, что тебе будет лучше без меня, но ничего не могу с собой сделать. Мне только умереть осталось, чтобы ты стала свободна.

Он ощутил, как ладонь Дани опустилась ему на голову, и замер, сходя с ума от этой незатейливой ласки.

— Я слышала, что ты говорил Эльвину, — произнесла Дани, — это правда? Это действительно было так?

— Ты подслушивала, — беззлобно заметил Аламар, — и где только научилась? То, что я говорил, не предназначалось для твоих ушей, маленькая.

Данивьен ничего не ответила, зашуршала чем-то едва слышно, и он с замиранием сердца понял, что шелковое одеяние соскользнуло с ее плеч, и теперь держится только на его руке.

— Что ты делаешь, Дани? — он отпрянул, — помоги лучше повязку найти. Не нужно тебе… видеть все это.

— Молчи. Не говори сейчас ничего.

Их разделяла только грубоватая мягкая ткань пижамы, и он поймал себя на том, что, наплевав на всякий здравый смысл, прижимает здоровой рукой к себе горячее тело.

Потом она отстранилась — но исключительно для того, чтобы подтолкнуть к кровати. Да что ж это такое?

Он должен был ее прогнать, пусть даже грубо — но прогнать.

Она должна была уйти, забыть и вычеркнуть из своей жизни раз и навсегда.

Но… жажда грызла изнутри, словно оголодавшие крысы. Жажда ощущать бархатную кожу, пропускать меж пальцев шелк волос, пробовать на вкус ее мягкие, податливые губы, чтобы потом спуститься ниже, к потяжелевшей, налитой груди.

Не говоря ни слова, Дани опустилась на его колени и дернула завязки штанов.

Аламар почувствовал, как ее горячие пальцы скользнули внутрь, к паху, и слегка сжали то, что уже было напряжено до предела.

— Дани-и-и-и, — прохрипел он, упираясь лбом в тонкую ключицу, — ты понимаешь, что если не уйдешь сейчас, то я тебя больше не отпущу? Не смогу отпустить?

— Не отпускай, — она говорила так, словно задыхалась от быстрого бега, — не отпускай, возьми меня. Я хочу быть твоей.

Он провел рукой по ее спине, зарываясь в распущенные волосы. В паху мучительно ныло, так, что стон сорвался с губ. Аламар, кружа в полной темноте, нашел губами отвердевший сосок, поиграл с ним языком. Он уже сходил с ума от вкуса ее кожи, от того, что грудь стала больше и так удобно поместилась в ладони. Дани приподнялась на коленях, легонько толкнула его, распластывая на кровати. А потом резко опустилась сверху, сжимая горячо и влажно, даря удовольствие на грани муки.

«Я сейчас умру» — вдруг подумал Аламар.

Дани снова приподнялась и опустилась. Пульс бухал в висках. Он снова нашарил ее грудь, принялся ласкать, нежно сминая, поглаживая чувствительную горошинку. Дани тихо стонала, она положила ему руки на плечи, откинулась назад, выгибаясь. С ее губ срывался шепот:

— Люби меня. Да, так… Еще!

И, как ни странно, мысль о скорой смерти не отпускала, а удовольствие было острым, расплывалось под кожей пламенеющей отравой.

«Что ты со мной делаешь, маленькая?»

Еще несколько рывков, еще несколько мгновений — и тьма перед глазами рассыпалась цветными искрами, а мир вокруг взорвался. Все закружилось, слилось воедино: крики Дани и горячая пульсация ее лона, его собственный стон, удовольствие резкое, глубокое — почти болезненное. Аламару казалось, что с рук Дани, которыми она обхватила его за шею, крепко прижимая к себе, в него устремился обжигающе-горячий поток. А потом… потом внезапно ему стало так больно, что сознание помутилось.

«Я умираю», — с удивлением подумал он.

И больше ничего не успел. Тьма схлопнулась над ним, вырывая прочь из всего того, что он еще чувствовал. Схлопнулась — и взорвалась слепяще-белым светом.