Глава 14

Чи Фан произнёс это таким оскорблённым тоном, словно Валентор усомнился в достоинствах его родового дворца, а не старой таверны с протекающей крышей и дверью, которая закрывалась только после смачного удара бедром. Я разжала пальцы, всё ещё державшиеся за край стойки, и обнаружила что они аж побелели.

— Это наш дом, Чифаня, и мы отсюда никуда не уйдём, — ответила я. — Просто некоторые мужчины считают домом только то место, где мебель выбирали за тебя, а двери открываются с разрешения их семьи.

Орейн поднял последний пустой ящик и отнёс к стене. Он слышал весь разговор, хотя старательно делал вид, что занят чем угодно, только не подслушиванием. Вернувшись, он поставил передо мной кружку. От настоя шёл лёгкий запах мяты, яблочной кожуры и терпких специй.

— Выпей, пока великий полубог не объявил кружку частью своего наследства, — сказал он. — День был длинный и очень суетной, пусть отвар поможет тебе расслабиться и поднимет настроение. И не смотри так зло на дверь, она тут не при чём.

— Я не злюсь на дверь.

— Ей от этого легче. Двери вообще редко бывают виноваты, просто через них постоянно входят люди с дурными идеями.

Чи Фан перебрался со стойки на моё плечо, устроился там тяжёлым тёплым комком и обвил хвостом ворот платья. Возражать он не стал. Видимо, решил, что поддержка хозяйки важнее спора о наследовании кружки. Я сделала несколько глотков. Настой был горячим, обжёг язык, зато руки перестали дрожать, а запах дорогого камзола, мокрой улицы и прошлого понемногу вытеснился мятой.

Орейн не стал спрашивать, что я чувствую, люблю ли ещё Валентора и собираюсь ли позволить ему меня спасать. За это хотелось его как минимум обнять. Он лишь помог Нолли поднять тяжёлый котёл, поймал Тибера за локоть, когда тот поскользнулся на мокром полу, и сообщил Гарту, что завтрашняя репа будет особенно вкусной, потому что пережила нападение фермерского гуся и сохранила достоинство.

К тому времени, когда мы закрыли таверну, я уже могла думать о Валенторе без желания расколотить о стену чашку. Правда, только чужую. Наших и так было мало.

Утром выяснилось, что новый управляющий района умеет оживлять город одним посещением таверны. Возможно, это и входило в его обязанности наряду с торговыми разрешениями и заботой о женской доле.

Первой пришла жена свечника. Она заказала чай, села у стойки и десять минут расспрашивала Риану о погоде, ценах на воск и пользе сушёной мяты. На одиннадцатой минуте спросила, правда ли, что я бросила лорда-дракона ради таверны.

— Это он её бросил, — радостно сообщила Риана, прежде чем я успела открыть рот. — А теперь вернулся, потому что понял…

— Риана!

— …понял, что у нас отличное рагу, — закончила она и поспешила к другим столам.

Жена свечника посмотрела на меня с уважением, какое обычно оставляют вдовам, пережившим кораблекрушение, и женщинам, сумевшим купить муку дешевле рыночной цены.

Следом явились две портнихи. Они взяли одну кружку на двоих, зато принесли три версии моей несостоявшейся свадьбы. В первой Валентор узнал о ведьмовстве прямо у алтаря. Во второй я превратила его тётушку в козу. В третьей род Верн отказался от меня из-за Чи Фана, который якобы потребовал отдельное кресло за свадебным столом и половину приданого копчёными окороками.

— Какая чушь, — возмутился фамильяр, сидевший рядом с тарелкой сухариков. — Я никогда не требовал половину приданого. Я бы согласился на треть, и то если окорока достойного качества.

К полудню посетителей стало столько, что свободных столов почти не осталось. Некоторые действительно приходили за похлёбкой и согревающим настоем. Другие медленно пили одну кружку, вытягивали шеи и ждали, не появится ли Валентор снова. Я решила, что любопытство тоже должно приносить прибыль, и велела Риане не доливать кипяток бесплатно тем, кто слишком долго рассматривает хозяйку.

На стойке выстроились первые бутылочки с настойками. Разрешение ведьминского круга ещё требовало окончательного подтверждения, зато моё старое свидетельство травницы и запись в городской книге позволяли продавать простые составы из утверждённого перечня. Каждую бутылку пришлось подписать, занести в журнал и снабдить указанием, сколько капель принимать, с чем не смешивать и почему настой от бодрости не заменяет нормальный сон, даже если посетитель очень занят.

Риана выводила названия аккуратными буквами: «От простуды», «Для спокойного сна», «После тяжёлого вечера», «Утренняя бодрость». Последнее Чи Фан потребовал переименовать в «Возвращение души в тело после человеческой безответственности», но такой длинной этикетки у нас не нашлось.

— Нужна отдельная ложка для проверки качества, — заявил он, разглядывая бутылочки. — Не могу же я использовать одну и ту же для сонного настоя и бодрящего. Это нарушает духовный порядок и смешивает чакры!

— Ты вообще не должен их пробовать, — сказала я, отбирая у него деревянную ложечку. — У тебя вес меньше, чем у кастрюли Гарта. От трёх капель для бодрости ты до утра будешь бегать по потолочным балкам.

— Я малый полубог. На меня человеческие чары не распространяются.

— Вчера ты объелся сыра и икал дымом два часа.

— Сыр был чрезмерно земным и божественно вкусным!

Гарт пробовал составы по капле, каждый раз морщился так, будто я предлагала ему болотную воду, и долго катал настой во рту.

— Горчит, — сообщил он после настойки от простуды.

— Там кора и полынь. Конечно, горчит.

— Значит, работает. Наверное.

Его подход к травничеству был простым: полезное обязано вызывать подозрение и неприятный вкус. Настой для сна он признал слишком приятным и потребовал добавить чего-нибудь эдакого, чтобы сморщиться когда пьёшь. Мы спорили над бутылками, пока дверь не открылась и Орейн не внёс сразу две корзины овощей, связку копчёных колбас и ящик пустой тары.

— Добрый день всем трудящимся, голодным и тем, кто делает вид, что работает ради духовного развития, — поздоровался он. — Мирай, я привёз бутылки под удобряющий отвар. И морковь. Она сегодня спокойнее, чем обычно, но я бы всё равно не поворачивался к ней спиной.

Риана бросила быстрый взгляд на меня и улыбнулась. Орейн приходил третий день подряд. В первый раз ему понадобилось привезти сыр, во второй — забрать старый мешок, который он якобы забыл, сегодня причиной стали пустые бутылки. Такими темпами завтра он мог вспомнить, что оставил у нас недозревшую репу.

Он поставил ящик у стойки и заглянул в журнал.

— Серьёзный подход у вас. Даже страшно заказывать. Есть что-нибудь для фермера, который слишком много разговаривает?

— Есть настой для крепкого сна.

— Не подойдёт. Пока я сплю, петух получает власть, а он и без того считает себя наследственным управляющим.

Орейн пробыл у стойки почти час. Помог Тиберу отнести бутылки в кладовую, поправил расшатавшийся крючок у двери и вернулся как раз тогда, когда я по третьему разу перечитывала запись о городском долге.

— Ты прожжёшь в бумаге дыру, — заметил он, положив рядом кусок хлеба с сыром. — Цифры от этого меньше не станут.

— А вдруг, если на них долго смотреть, они испугаются и уменьшаться.

— Эти выглядят смелыми. Наверняка уже не одну хозяйку довели до желания съесть долговую книгу без соли.

Я отложила перо. Вокруг шумели посетители, Риана звенела кружками, из кухни пахло жареным луком. Разговор о Валенторе я не начинала, но он всё равно стоял рядом с нами невидимым третьим, красивым, дорогим и уверенным, что знает, как должна выглядеть моя жизнь.

Орейн взял со стойки одну из пустых бутылочек и покрутил в пальцах.

— Твой лорд смотрел на таверну как на яму, из которой тебя надо вытаскивать, — сказал он уже без улыбки. — А ты только начала здесь обживаться. Обидно, когда человек смотрит на твою работу, а замечает одну только грязь на сапогах.

Я посмотрела на его руки, сильные, с небольшими царапинами и землёй под короткими ногтями. Орейн видел и грязь, и трещины, и долги. Просто не считал, что они делают меня несчастной дурочкой, которую надо срочно спасти и унести в красивый дом.

— Ты иногда твои слова попадают прямо в яблочко, — сказала я.

— Извини. Могу вернуться к тыквам. Та, которую назвали госпожой Пышнобокой, сегодня подавила два кабачка и явно метит в совет фермы.

Я рассмеялась, хотя ещё минуту назад совсем не собиралась веселиться.

После обеда к таверне подъехала закрытая карета. Из неё вышел слуга в цветах рода Верн и внёс свёрнутые дорогие ткани: тёмно-зелёный бархат для занавесей, золотистую парчу для обивки лавок и тонкое синее полотно, от которого Риана тихо ахнула. Следом появился серебряный чайник с драконьей ручкой и записка.

«В знак поддержки твоего нового дела».

Я провела пальцем по гладкому серебру. Чайник был прекрасен. Он стоил больше, чем месячный запас муки, и совершенно не сочетался с нашими щербатыми кружками, закопчённой печью и Нолли, которая могла использовать его для наказания нерадивых работников.

— Всё вернуть, — сказала я.

Слуга удивлённо моргнул.

— Господин Валентор приказал передать…

— Всё вернуть обратно господину Валентору. И скажите, что моей таверне нужны честные условия, продукты и посетители. Бархат долги не оплатит, а из парчи похлёбку не сваришь.

Орейн ничего не прокомментировал. Только помог свернуть ткань плотнее и придержал дверь перед слугой. За это молчание я была ему от души благодарна.

К вечеру выручка оказалась почти вдвое выше обычной. Риана считала медяки, Гарт ворчал, что люди съели всё рагу и теперь завтра придётся вставать раньше, а Чи Фан требовал долю за рекламу настоек и нравственный надзор.

Тогда в дверь постучали.

На пороге стояла пожилая женщина в сером дорожном плаще. Она молча протянула мне плотный конверт, запечатанный тёмно-зелёным воском с изображением котла и ветви полыни.

Я сломала печать прямо у стойки. Письмо было коротким. Ведьминский круг подтверждал получение моего запроса, разрешал продажу внесённых в книгу простых составов и требовал лично явиться на ближайший шабаш для подтверждения права варить настойки на продажу.

Сбор начинался через восемь дней. Длился три дня. Дорога занимала почти сутки.

Риана прочитала письмо через моё плечо, медленно подняла глаза и спросила:

— Хозяйка… а на кого вы оставите таверну?