Глава 16

Риана выпалила это так быстро, будто несла по рынку полный котёл кипящего супа и наконец-то успела добежать до стойки, не расплескав половину. Щёки у неё раскраснелись, на косе болтался обрывок ленточки, а в руках она зачем-то держала мокрую тряпку. Видимо, схватила первое, что попалось, чтобы новость выглядела ещё убедительнее. Чи Фан, сидевший на мешке с мукой, вытянул шею и внимательно посмотрел на неё.

— Тряпка подтверждает достоверность сведений? — уточнил он.

— Нет, — выдохнула Риана. — Я просто забыла её положить.

Бруна, стоявшая рядом со мной в тесной кладовой, тяжело оперлась на палку и скривила губы. Кажется, она этой новости совсем не удивилась.

— Клем, значит, — сказала она. — Я думала на него. Уж больно он в последнее время интересовался, не устала ли я держать «Гуся».

— Интересовался из доброты душевной? — спросила я.

Бруна хмыкнула.

— Доброта у Дариуса Клема такая же, как сливки у скисшего молока: сверху красиво, а понюхаешь — лучше вылить.

Мне очень захотелось сесть. Да хоть прямо на мешок с мукой рядом с Чи Фаном, не думая о том, что потом на платье останется белое пятно в самом неподходящем месте. День был длинный, вечер тяжёлый, а теперь выяснялось, что долги таверны не просто висят над моей головой, как старый горшок на треснувшей полке, а ещё и кто-то очень аккуратно эту полку подпиливает.

— Нужно поднять все книги, — сказала я. Голос получился спокойнее, чем я ожидала. Наверное, потому что уставшая хозяйка таверны не может позволить себе падать в обморок даже от таких дурных вестей. Во-первых, пол грязный. Во-вторых, кто-то может ещё и наступить. — Все расписки, записи Бруны, старые платежи. Если Клем собирает долги, надо понять, сколько там настоящего долга, а сколько дописанного чужой жадной рукой.

— Я помогу! — сразу сказала Риана и так крепко сжала тряпку, что с неё закапало на пол.

— Поможешь. Только сначала положи это оружие хозяйственного назначения туда, где оно никого не напугает.

Мы перебрались в зал уже после закрытия. Гарт ворчал на кухне, что нормальные люди ночью спят, ненормальные варят похлёбку, а совсем пропащие считают чужие долги при свечах. Нолли молча принесла нам кувшин воды и две кружки, после чего поставила рядом тарелку с остатками хлеба. Это у неё называлось «не вмешиваюсь». Тибер хотел остаться и помогать, но начал клевать носом прямо над стопкой счетов, поэтому я отправила его на лавку у печи с приказом не храпеть слишком громко.

Старые книги пахли пылью, сыростью и обидой. Мы вытащили их из нижнего ящика конторки Бруны: толстые, с потрепанными углами, местами подмоченные, с крошками табака между страницами и пятнами, происхождение которых я решила не выяснять. Чи Фан важно устроился на краю стола и объявил себя главным хранителем точности. Через пять минут хранитель точности попытался слизать засохшую каплю мёда на корешке книги и был временно отстранён от службы.

— Вот тут поставщик муки, — сказала Риана, водя пальцем по строкам. — Два золотых и пять серебрушек. Потом через месяц уже четыре золотых. А почему?

— Потому что кто-то очень любил проценты, — ответила я, сверяя с распиской. — Но тут ставка другая. Смотри. В расписке написано один медяк с золотого за неделю просрочки, а в книге внесли три.

Риана нахмурилась так серьёзно, что стала похожа на маленького налогового писаря.

— Может, Бруна сама ошиблась?

— Может. Один раз. Два. Но не на каждой третьей странице.

Мы сидели почти час. Свечи оплывали, на столе уже расплылись восковые лужицы, глаза начинали слезиться от мелких букв. Я считала, Риана переписывала подозрительные строки на отдельный лист. Чи Фан, когда ему надоело притворяться бесполезным украшением, подогрел нам воду для настоя и потом долго возмущался, что его божественное дыхание снова используют вместо печки, хотя сам первым сунул нос в кружку.

Чем дальше мы лезли в старые записи, тем страшнее становилось. Некоторые суммы увеличивались без отметок. Где-то проценты начинали капать раньше назначенного срока. На нескольких расписках подпись Бруны выглядела ровной, уверенной, а в книгах рядом появлялись приписки другими чернилами: «продлено», «пересчитано», «добавлен сбор за хранение». Сбор за хранение долга. Вот уж чудесная выдумка. Берёшь чужую беду, кладёшь на полку и ещё требуешь плату за то, что она там лежит.

Гарт появился в дверях кухни ближе к полуночи. В руках он держал нож, которым чистил картошку, и смотрел на наши книги так, будто они виноваты в том, что суп сегодня пересоленный.

— Чего уставились? — буркнул он. — Я не подслушивал. У вас свеча коптит так, что до кухни дым дошёл.

— Гарт, — сказала я, выпрямляясь. Спина щёлкнула где-то между лопатками, и я тут же пожалела, что не родилась гибкой лесной нимфой, которой для счастья достаточно росы и красивого вида на мох с цветами. — Кто раньше занимался бумагами таверны?

Повар помрачнел. Он прошёл к столу, положил нож рядом с книгой, потом сразу забрал, будто испугался, что бумага испортит сталь.

— Был один поверенный, — нехотя сказал он. — Лоренс Шитт. Скользкий тип. Всегда приходил в чистых перчатках, даже когда на улице грязи по самые уши. Бруна его терпеть не могла, но управа настаивала. Мол, долгов много, бумаги сложные, старой хозяйке нужен грамотный человек.

— Человек связанный с управой?

— Он с Клемом чай пил. Не один раз видел. Вон за тем столом сидели, — Гарт кивнул в угол. — Клем улыбался, Шитт кланялся, а потом у нас почему-то появлялся новый сбор. За вывеску. За дым из трубы. За шум после полуночи, хотя тогда посетителей было три калеки и один старый сапожник, который засыпал прям за столом.

Я посмотрела на лист Рианы, где подозрительные строки уже занимали почти половину страницы. Доказательств пока не было. Были запах гнили под красивой печатью, чужие чернила и неприятное понимание: «Медный гусь» топили не только плохие времена.

— Хорошо, — сказала я. — Завтра разберём всё по годам. Если найдём хотя бы несколько несостыковок, можно будет спорить.

— С кем? — спросила Риана. — С Клемом?

— А почему бы и нет?

Утром бумаги продолжились вместе с работой, и к полудню я уже ненавидела цифры почти так же сильно, как сырую полку в кладовой. Но таверна жила, а живая таверна не ждёт, пока хозяйка разберётся с долгами. В котлах кипел луковый суп, Гарт требовал свежей петрушки, Нолли гоняла Тибера за то, что он поставил корзину с мокрыми овощами прямо на сухую лавку, Риана принимала заказ от прачечной и пыталась одновременно записать, кому нужны капли от спины, а кому от простуды. Я варила очередную партию бодрящего настоя, следила, чтобы не переборщить с корнем рыжника, и краем глаза смотрела на дверь.

Валентор пришёл после обеда.

На этот раз без подарков. Слава всем кастрюлям. Он был собран, красив, чуть бледен и держал в руках кожаную папку. Не трудно было догадаться, что новости о наших долгах дошли до него быстрее, чем Тибер добегал за водой.

— Мирай, мне сказали, ты разбираешь старые расписки, — произнёс он, остановившись у стойки.

— Город сегодня удивительно разговорчив.

— Я могу помочь.

— Я тебе уже сказала, что твое покровительство мне не нужно.

Он положил папку на стойку, но открывать не стал. В его движениях было что-то осторожное, почти нежное. Так он когда-то ставил передо мной чашку с чаем, если я засиживалась над травами до поздней ночи. Память оказалась глупой вещью: могла вонзиться в самый неподходящий момент, пока у тебя руки пахнут луком, а за спиной Чи Фан спорит с Гартом о праве на дегустационную ложку.

— Я выкуплю долг, — сказал Валентор. — Весь, какой удастся найти. У Клема, у старых поставщиков, у поверенного, если он ещё держит бумаги. Я закрою этот вопрос, и никто не сможет давить на тебя через таверну.

Я медленно вытерла руки о передник. Сначала одну, потом вторую. Надо было чем-то заняться, иначе я могла сказать всё слишком быстро и слишком остро.

— И что ты хочешь взамен? — спросила я.

Он помолчал. В зале стало тише, хотя посетители делали вид, что их очень занимает суп.

— Взамен ты перестанешь бороться с тем, что не должна тащить одна. Ты сможешь жить спокойно. Без этих проверок, ночных подсчётов, мокрой крыши и чужих угроз. Я не прошу ответа сейчас, но… Мирай, если мы снова попробуем быть вместе, уже открыто, без лжи, без тайны, я смогу защитить тебя как будущую жену.

Будущую жену.

Слово легло на стойку между нами, тяжёлым камнем. Не уродливым. Не грязным. Даже тёплым с одной стороны, той, где жили два года моей любви, разговоры у окна, его смех над Чи Фаном и осторожные поцелуи в полутёмной прихожей. Но другая сторона была холодной. Там лежал ошейник, украшенный драгоценными камнями и благими намерениями.

— Ты предлагаешь купить мои долги, чтобы я могла спокойно выйти за тебя замуж?

Валентор нахмурился.

— Я предлагаю вернуть тебе безопасность.

— Нет. Ты предлагаешь мне снова стать частью твоего решения. Очень благородного и очень удобного для тебя.

— Для нас, — тихо поправил он.

— Для тебя, Валентор. Потому что мне нужна не клетка с мягкой подушкой, а способ сохранить таверну моей. Понимаешь? Моей. Даже с протекающей крышей, долгами и моими работниками.

Валентор закрыл глаза на миг, затем снова посмотрел на меня.

— Ты изменилась, Мирай.

— Нет, — сказала я устало. — Просто раньше тебе было удобнее видеть только ту часть меня, которая помещалась рядом с тобой.

Он помотрел так, будто хотел подобрать слова, но все они оказывались либо слишком поздними, либо слишком гладкими. Когда дверь за ним закрылась, я обнаружила, что держу в руке деревянную ложку и сжимаю её так сильно, что она вот-вот треснет.

— Ложка невиновна, — сказал Чи Фан с полки. — Хотя она посредственная и давно заслуживает замены.

Орейн появился ближе к вечеру, когда я уже успела трижды пересчитать лист подозрительных долгов и один раз почти уронить голову на книгу. Он вошёл с корзиной яблок, двумя кругами сыра и выражением лица человека, который принёс не продукты, а совершенно неприлично здравую мысль.

— Мне сказали, у тебя сегодня было предложение из тех, после которых хочется вымыть стойку дважды, — сказал он, ставя корзину рядом.

— Риана?

— Тибер. Но он передал это словами: «Лорд приходил, хозяйка смотрела так страшно, а ложка выжила чудом».

Я устало рассмеялась и потерла переносицу.

— Валентор хочет выкупить долги таверны.

— Интересный вариант, — кивнул Орейн. — Долг исчезает, а вместе с ним хозяйка, таверна, свобода выбора и, возможно, лучшая похлёбка в этом городе. Плохая сделка. Особенно из-за похлёбки.

Он говорил легко, но глаза были внимательные. Но без жалости. Без этого ужасного «бедная Мирай». Орейн просто видел, что я держусь на упрямстве, настое и кусочке хлеба, который Нолли сунула мне утром в руку.

— Тогда предложи хорошую, — сказала я.

— С удовольствием. Не выкупать беду, а вдарить ей по зубам. Перед шабашем устроим большой вечер. Горячее меню, твои настойки, музыка, фермерские блюда от «Тёплого склона». Я дам продукты с отсрочкой оплаты. Всё по договору: часть деньгами после вечера, часть — твоим удобряющим отваром, когда вернёшься и не раньше, чем нормально поспишь.

— Ты уже всё продумал?

— Конечно. Я же не только морковь развлекаю. Риана будет кричать о вечере на рынке так, что даже рыба у торговцев захочет прийти. Гарт приготовит что-нибудь такое, от чего люди перестанут считать медяки в чужих карманах. Ты сделаешь согревающий настой. Я привезу копчёности, сыр, яблоки, мёд. Можно назвать «Сытый четверг».

— Почему четверг?

— Потому что он перед твоим отъездом. И потому что «Сытый день, когда хозяйка ведьма, поставщик красивый, а долги пусть подавятся» не поместится на вывеске.

Я покосилась на него. Он улыбался, опершись ладонью о стойку, и на этот раз в его улыбке было что-то чуть более личное. Такое тёплое внимание, от которого мне захотелось поправить выбившуюся прядь и проверить, не осталась ли на щеке мука.

— Поставщик красивый? — переспросила я.

— Я надеялся, ты заметишь эту важную часть.

— Заметила. Записывать в договор?

— Лучше в отдельный пункт. «Хозяйка признаёт, что поставщик не совсем безнадёжен внешне, а также полезен при переноске тяжёлых ящиков и отвлечении от мрачных мыслей».

— Слишком длинно.

— Тогда просто улыбнись, когда будешь подписывать.

Риана, услышав про «Сытый четверг», действительно запищала от восторга. Гарт ворчал, что если опять придёт полный зал, ему нужны две дополнительные пары рук и никто не имеет права лезть к нему с ведьминскими советами по бульону. Нолли потребовала заранее вымыть все кружки и купить ещё мыло. Чи Фан оскорбился, что вечер назвали не в его честь, и предложил «Божественное насыщение под покровительством малого, но чрезвычайно значимого дракона».

Мы спорили, считали, записывали меню и к ночи почти поверили, что можем собрать нужную сумму хотя бы на ближайший платёж. Орейн ушёл последним, оставив на стойке аккуратно подписанный договор и маленькое яблоко — красное, крепкое, с листочком у черенка.

— Чтобы хозяйка не забыла поужинать, — сказал он на пороге. — А то придётся не только поставками заниматься, но и присмотром за одной очень трудолюбивой ведьмочкой.

Я бросила в него полотенцем. Он поймал его, рассмеялся и всё равно вышел с таким довольным видом, что полотенце, кажется, сочло себя победным знаменем.

Ночью, когда мы уже заперли дверь и Чи Фан требовал поздний ужин за перенесённые нравственные потрясения, снаружи что-то зашуршало. Потом под дверь проскользнул сложенный лист с красной печатью.

Я подняла его с пола.

«После возвращения с ведьминского сбора будет назначена решающая проверка лицензии таверны «Медный гусь»».

На обороте чужой рукой было приписано всего три слова:

«Не уезжайте, ведьма».