Глава 6

Кухня при дневном свете выглядела хуже, чем вечером. Ночью у неё хотя бы была тайна. Утром остались только копоть, пятна, пустые полки, пара луковиц, мешочек крупы, три моркови, корка сыра и печь, которая смотрела на меня трещиной у основания с видом старой вредной тётки.

— Ну, здравствуй, — сказала я ей.

Печь молчала.

— Не надо с ней разговаривать, — сказал Гарт. — Она не слушает.

— Слушают все. Просто некоторые делают вид, что выше этого.

Чи Фан, до этого дремавший у меня на плече, поднял голову.

— Это относится и к большим драконам.

— Сейчас мы разговариваем с печью.

— Я расширяю философский контекст.

Я положила ладонь на тёплый от вчерашних углей бок печи и прислушалась. В бабушкином доме печь всегда отзывалась легко: сухим щелчком, мягким жаром, запахом хлеба. Эта молчала долго, упрямо. Потом где-то внутри тихо осыпалась зола.

— Она обижена, — сказала я.

Гарт фыркнул.

— На кого?

— На всех подряд. Её давно нормально не топили, не чистили и не уважали. Я бы тоже обиделась.

— Печь уважать, — пробормотал он. — Дожили...

Но щётку мне всё же подал.

Мы чистили её почти час. Я вымазалась сажей до локтей, волосы выбились из косы, мышцы ныли, корсет под рабочим платьем начал давить так, будто решил лично напомнить: хозяйка хозяйкой, а тело у тебя не железное. Но когда огонь наконец занялся ровно, без дыма в лицо, без кашля, без злого фырканья, я ощутила такую победу, будто не печь растопила, а городскую управу заставила плясать на столах.

Из крупы, лука, моркови, сырной корки и моих пряных семян получилась густая похлёбка. Простая, почти бедная, но очень даже ароматная. Я добавила щепотку чабреца, немного сушёного корня петрушника из своих запасов и маленький домашний заговор, чтобы еда грела не только желудок, но и понимала настроение. Не сильный, без искр и чудес. Так, чуть-чуть. Чтобы ложка шла легче.

Когда мы ели на кухне, стоя и сидя кто где, мне стало почти хорошо. Гарт попробовал первым, долго молчал, потом сказал:

— Соли маловато.

— А в остальном?

— Соли маловато, — повторил он, но миску не отставил.

Нолли ела молча. Это, как я уже начала понимать, значило больше, чем похвала. Тибер выскреб свою миску так тщательно, что Чи Фан, устроившийся на краю стола с блюдцем, посмотрел на него с уважением.

— Юноша понимает природу благодарности, — сообщил он. — Пустая миска после еды говорит о человеке больше, чем длинные речи.

— А если человек просит добавки? — спросил Тибер с надеждой.

— Значит, в нём есть стремление к духовному росту.

Я рассмеялась и положила мальчишке ещё половник. Гарт сделал вид, что не заметил, как я почти выскребла кастрюлю, а Нолли просто подвинула мне свою недоеденную морковь. Без слов. Я тоже без слов съела.

Именно в этот момент из зала донёсся стук. Не громкий, не наглый, скорее осторожный: кто-то постучал костяшками по стойке, потом ещё раз, будто боялся, что разбудит старый дом.

Я вышла, вытирая руки о передник.

У стойки стояла девушка лет семнадцати, может, восемнадцати, тонкая-звонкая, в стареньком плаще, с рыжевато-русыми волосами, заплетёнными в аккуратную косу, и огромными зелёными глазами. Она держала шапку в руках и явно собиралась говорить уверенно, но при виде меня, сажи на моём носу и Чи Фана, который высунулся из-за плеча, уверенность на секунду дрогнула.

— Я… к новой хозяйке, — сказала она.

— Ты её нашла.

— Ой! То есть, как хорошо. Я Риана! Бруна сказала, что вам может понадобиться помощь в зале. Я умею носить кружки, считать сдачу, запоминать заказы и улыбаться так, чтобы посетитель заказал ещё пирог, даже если пришёл только спросить дорогу. И я не боюсь пьяных. Ну, почти не боюсь. Если они не поют.

Чи Фан вытянул шею.

— Разумно. Поющий пьяный — испытание даже для зрелого духа.

Риана посмотрела на него. Моргнула. Ещё раз моргнула. Потом очень осторожно спросила:

— А вас как записывать, если вы тоже здесь работаете?

Чи Фан расправил усы.

— Меня не записывают. Меня почитают.

— Понятно, — сказала Риана с серьёзностью, которая мне сразу понравилась. — Значит, отдельной строкой.

Я почувствовала, как улыбка сама расползается по лицу.

— Зарплата пока будет маленькой, — предупредила я. — Неприлично маленькой. Такой, что за неё надо извиняться, прежде чем выдавать.

— Мне бы хоть какую, — честно сказала Риана. — И еду. Я могу даже за еду работать, но если совсем без денег, тётка скажет, что я опять влезла в чужую беду бесплатно.

— Тётка мудрая женщина.

Из кухни донёсся короткий звук. Кажется, Гарт опять подавился смехом и сделал вид, что это возраст.

— Оставайся, — сказала я. — Для начала протри столы и помоги открыть ставни. А потом расскажешь мне, что город говорит о «Медном гусе», налогах и людях, которые улыбаются перед тем, как откусить чужой кусок.

Риана просияла.

— Про господина Дариуса Клема?

Я взяла со стойки тряпку и медленно повернулась к ней.

— Вот как. Он уже настолько известен?

— А кто же его не знает? — Риана живо оглянулась, будто сам Дариус мог вырасти из-под пола. — Он из совета. Красивый, вежливый, всегда пахнет дорогим мылом. Моя тётка говорит, что такие мужчины особенно опасны, потому что после простого хамства хоть знаешь, где ушиб, а после вежливого неделю не понимаешь, почему кошелёк пустой.

— Твоя тётка мне нравится всё больше, — сказала я.

До полудня мы вымыли половину зала, открыли ставни, нашли под одной лавкой старую ложку, под другой — медную монету, а под третьей — нечто такое, что Нолли молча вынесла щипцами и велела никому не вспоминать. Риана оказалась быстрой, говорливой и удивительно полезной. Она успевала протирать стол, рассказывать, что старые посетители скучают по пирогу Бруны, и одновременно замечать, где в углу осталась паутина. Тибер начал на неё коситься с уважением. Гарт — с подозрением. Нолли — с осторожным одобрением.

К середине дня я уже так устала, что ноги гудели от пяток до поясницы, а руки пахли мылом, луком, сажей и чабрецом. Но внутри всё ещё держалась эйфория. Я смотрела на зал, в котором стало хоть немного легче дышать, на людей, которые двигались по нему каждый со своим характером, и думала: мои. Не в смысле «принадлежат». Боги упаси, я не лорд Верн с фамильной печатью. Мои — потому что мы сейчас вместе стояли посреди этой старой беды и пытались сделать из неё место, куда не стыдно впустить голодного человека.

Входная дверь открылась без стука.

Холодный воздух вошёл первым. За ним высокий худой мужчина в сером плаще, с кожаной папкой под мышкой и лицом, на котором вся радость жизни была, кажется, запрещена распоряжением управы. Его сапоги были чистыми, несмотря на грязную улицу, шляпа мокрой, взгляд сухим.

— Добрый день, — произнёс он. — Новая владелица таверны «Медный гусь»?

Я поставила на стойку миску, которую собиралась отнести на кухню, и вытерла ладони о передник. Сажа, конечно, никуда не делась, но жест помог хотя бы внутренне собраться.

— Допустим.

— Марен Куор, налоговый писарь городской управы, — он достал из папки сложенный лист с печатью. — Пришёл уведомить вас о первичной проверке собственности, торговой лицензии и задолженностей заведения.

Риана за моей спиной тихонько втянула воздух. Гарт в кухонном проёме застыл с половником в руке. Нолли сжала тряпку так, что с неё капнула вода на только что вымытый пол.

Чи Фан поднял голову со стойки и долго разглядывал Марена.

— Сухой человек, — наконец сказал он тихо. — Такие редко бывают вкусными собеседниками.

Марен Куор перевёл взгляд на дракончика, потом обратно на меня. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Видимо, за годы работы в управе он видел и дракончиков, и ведьм, и попытки граждан плакать над налогами. Ничто из этого не трогало его душу. Если она у него, конечно, была.

— Также, — добавил он, разворачивая бумагу, — по распоряжению советника Дариуса Клема вам надлежит предоставить все книги расходов, долговые расписки, документы о передаче собственности и разрешения на использование магии в помещении общественного питания.

Имя Дариуса прозвучало в вымытом наполовину зале так, будто кто-то снова распахнул дверь и пустил внутрь сырость. Я посмотрела на печать, на аккуратные строки, на серые глаза Марена, потом на свою стойку, которую утром сама протирала до боли в запястьях.

Моя таверна. Мои люди. Моя первая проверка, чтоб ей подавиться сухарём.

Я заставила себя улыбнуться.