Глава 8

Это был длинный, липкий, занудный час, за который я успела возненавидеть слова «согласно», «надлежит», «предоставить» и «в трёх экземплярах».

Марен осмотрел зал, записал состояние половиц, заметил трещину в одном окне, проверил стойку, заглянул в кладовую, где витал призрак повешенной мыши.

Кухню он осматривал особенно внимательно. Печь встретила его лёгким хлопком в трубе, и я была почти уверена, что сделала это нарочно. Марен записал и это.

— Печь требует чистки, — сказал он.

— Мы уже как раз начали её чистить!

— Письменная отметка о чистке печи должна быть внесена в хозяйственную книгу.

— У печи что, теперь тоже будет биография, — пробормотала я себе под нос.

— У хорошей печи всегда есть биография, — неожиданно сказал Гарт. — Просто обычно её не требуют показывать писарю.

Марен на него не отреагировал.

Когда он добрался до моих трав, аккуратно разложенных на кухонном столе, я внутренне напряглась. Там не было ничего страшного: чабрец, ромашка, мята, сушёная кора, корень петрушника, пряные семена, немного полыни, щепотка серебристой коры от спазмов. Но под взглядом Марена всё это внезапно стало выглядеть так, будто я собиралась не варить лекарственные настойки, а свергать городской совет при помощи укропа.

— Назначение? — спросил он, указывая на мешочек.

— Чабрец. Для еды и от простуды.

— Отметить в книге. Это?

— Ромашка. Для чая, настоек против воспалений и людей, которых хочется стукнуть, но увы нельзя.

— Формулируйте точнее, пожалуйста.

— Успокоительный сбор.

Он записал.

— Это?

— Мята.

— Воздействие?

— Делает людей менее противными.

Марен поднял взгляд.

Я демонстративно вздохнула.

— Успокаивает желудок и нервы.

— Так и запишем.

Чи Фан, сидевший на полке между двумя пустыми банками, вдруг произнёс негромко:

— В Хуацзине говорят: закон, который боится мяты, сам нуждается в отваре.

Марен посмотрел на него.

— Высказывания иноземных существ к проверке отношения не имеют.

— Зато имеют отношение к мирозданию, но я понимаю, что у вас узкая специализация, — великодушно ответил Чи Фан.

Я прикрыла глаза на секунду. Потом открыла и продолжила рассказывать про травы. Честно. Спокойно. Без попыток спорить там, где спор только дал бы Марену ещё одну строку для записи. При чём не самую лестную.

В какой-то момент я поймала на себе взгляд Рианы. Девушка стояла у дверей кухни, прижимая к груди стопку чистых тряпок, и смотрела так, будто ждала, сорвусь я или нет. Ей, кажется, тоже было важно понять, какая я хозяйка: та, что машет руками, кричит и ругается, или та, что умеет сжав зубы искать обходные пути.

Я сжала зубы. И нашла.

Когда Марен наконец закрыл папку, я уже знала, что буду делать. Настойки станут не случайной полкой с бутылочками у стойки, а отдельным делом. Аккуратным, законным, подписанным так, чтобы ни один Куор не смог бы придраться. От простуды. От бессонницы. Для бодрости. Согревающий сбор. Похмельные капли, которые, возможно, спасут не одну семью от утренних проклятий. И удобряющий отвар, если найдётся кому его продавать. Травы умели кормить не хуже кухни. Просто делали это дольше и хитрее.

— По итогам первичного осмотра, — произнёс Марен, возвращаясь в зал, — заведению предоставляется семь дней на приведение помещения в допустимое состояние. Через семь дней будет проведён повторный осмотр. Также вы обязаны предоставить долговые книги и документы о передаче собственности в управу до завтрашнего полудня.

— Завтра? — переспросила я.

— До полудня.

— Нотариус только сегодня должен оформить передачу окончательно.

— Тогда после нотариуса.

— А если нотариус задержится?

— Постарайтесь сделать так, чтобы нотариус не задерживался.

Прекрасный совет. Я непременно передам его всем силам мироздания.

Марен направился к двери, но на пороге остановился и добавил:

— И ещё. До получения разрешения ведьминского круга и отметки управы любые настойки, отвары и иные составы запрещены к продаже под угрозой штрафа.

— Я услышала.

— Хорошо.

Он вышел так же сухо, как вошёл, оставив после себя холод, мокрый след у порога и ощущение, что в зал высыпали горсть песка. Несколько мгновений никто не говорил.

Потом Нолли подняла тряпку.

— Пол снова грязный.

— Это главное, что ты вынесла из проверки? — спросила я.

— Нет. Ещё настойки надо записывать. Придётся завести отдельную тетрадь.

Тибер всё-таки прыснул, Риана заулыбалась, Гарт покачал головой и ушёл на кухню, бормоча что-то про о времена, о нравы.

Я подошла к стойке, взяла одну из пустых бутылочек, найденных утром на полке, и провела большим пальцем по мутному стеклу. Пыль оставила на коже серую полосу. Бутылочка была маленькая, пузатая, с узким горлышком, как раз подойдёт для настойки. Я поставила её перед собой, потом рядом ещё одну, и ещё. Риана тут же подскочила ближе.

— Вы правда будете их делать? Настойки?

— Конечно буду, нам лишний медяк не лишний.

— Но он же сказал нельзя продавать.

— Это без разрешения нельзя. Значит, сначала получим разрешение. А до тех пор подготовим рецепты, бутылочки, этикетки и список. Когда можно будет продавать, у нас всё уже будет готово.

Риана посмотрела на меня с таким восторгом, словно я только что не предложила мыть бутылки, а открыла дверь в сокровищницу.

— Я умею красиво писать! И рисовать!

— Тогда ты только что стала ответственной за красивые этикетки.

— А что писать?

Я задумалась, опираясь ладонями о стойку. Слова начали появляться сами: тёплые, простые, понятные. Не «состав, оказывающий воздействие на состояние тела и духа», чтоб этому состоянию икалось. А по-человечески.

— «Сонная мята», — сказала я. — Для тех, кто не может уснуть. «Тёплые объятия» — согревающий сбор. «Ясная голова» — от похмелья.

— Нужно ещё от простуды, — оживилась Риана.

— «Дыши, милый». Хотя нет, слишком ласково для болезни.

— «Прочь, хворь»?

— Слишком воинственно.

Чи Фан перелетел на стойку и сел между бутылочками, обвив одну хвостом.

— Название должно содержать достоинство, ясность и уважение к страданию. Например: «Благословение малого полубога для временно сопливых».

— Длинное слишком, на этикетку не влезет, — задумчиво протянула Риана.

— Просто писать надо мельче.

— Покупать будут хуже, — заметила я. — Люди с простудой плохо читают мелкий шрифт.

Чи Фан задумался.

— Тогда «Чифанина милость».

— Нет.

— Смертная, ты отвергаешь удачу!

— Я отвергаю завышенное самомнение на бутылочке.

— Вот поэтому люди и болеют, — вздохнул он. — Упрямство перекрывает им путь к гармонии.

К обеду мы вымыли найденные бутылки, разложили травы, составили первый список и даже нашли в кладовой старую деревянную коробку, которую можно было почистить и поставить на стойку под будущие настойки. Я не продавала их, не нарушала никаких распоряжений, не лезла на рожон. Просто готовилась. И это неожиданно успокаивало сильнее отвара ромашки. Когда руки заняты делом, душевная боль отступает в угол. Не исчезает, конечно, сидит там и смотрит, но хотя бы не командует.

Ближе к вечеру нотариус всё-таки пришёл. Бруна появилась вместе с ним, в тёмном платке, строгая и собранная. Эллису она оставила у соседки, но принесла мне маленький свёрток с сушеными яблочными дольками. Подписи заняли меньше времени, чем я боялась, и больше сил, чем ожидала. Когда нотариус поставил последнюю печать, таверна окончательно стала моей.

Я должна была почувствовать радость. Почувствовала тяжесть. И ещё странное тепло.

Бруна, уходя, задержалась у двери и посмотрела на зал. На вымытые столы, на открытые ставни, на Риану, которая старательно выводила на обрывке бумаги «Сонная мята», на Нолли у ведра, на Гарта, который делал вид, что не прислушивался к нашим разговорам.

— Кажется, здесь теперь лучше пахнет, — с какой-то материнской теплотой в голосе, сказала она.

— Это потому, что мы вынесли то, что Нолли велела не вспоминать.

— Значит, дело пошло. Что ж, береги ее, Мирай.

Она ушла, а я осталась с бумагами, печатями и пониманием, что завтра до полудня надо попасть в управу. Лучше я бы ещё раз печь чистила.

К вечеру в таверну заглянули двое старых возчиков, привлечённых открытыми ставнями и запахом похлёбки. Мы официально ещё не открывались, но Гарт сказал, что если люди пришли голодные, а суп есть, то не кормить — грех против кухни. Я спорить не стала. Первые две миски ушли за медяки. Небольшие. Почти смешные. Но когда монеты легли в мою ладонь, тёплые от чужих пальцев, я едва не расплакалась от того, что таверна начала оживать.