Глава 40

Любоваться домом я заканчиваю практически сразу же, как узнаю его. А вот незнакомец… Он меня интересует сейчас намного больше, чем что-либо. Кто это? Почему мне кажется, что мы должны быть знакомы, если судить по его реакции, но я совсем не помню этого мужчину. Манящие очертания, которые я будто рассматривала уже множество раз, слишком родное тепло рук, будоражащий взгляд, от которого внутри становится тепло.

— Я чувствую некоторую неловкость, но … кто вы? — Решаюсь я первой прервать затянувшееся молчание. Но мужчина ничего не отвечает. Он лишь продолжает смотреть, изучать меня. Склоняет голову то к одному плечу, то к другому, прищуривается, закидывает голову назад, но глаз не отрывает. И вовсе выходит из дома.

— Он … вернется, — словно чувствуя вину, заверяет Гил.

— Ага. Тогда придется тебе ответить на несколько вопросов. — Надавливаю я на Гила. Медленно поднимаюсь со своего места и, перебирая руками по стульям и стенам, начинаю степенное свое движение.

— Оправдываться не буду, не надейся.

— Зачем ты меня вот так продал? Чем я провинилась, что заслужила такое наказание? — Начинаю я издалека и очень аккуратно, чтобы не выкатывать все претензии разом и получить хоть сколько-нибудь ответов.

— Я сделал так, как считал нужным. Чево мусолить как нитку без очков.

— Чего?

— Результат не изменится. Если хошь чево-нибудь узнать, то у Кристиана спрашивай. Он тебя вытащил — ему и расплачиваться.

Кристиан…

Имя врезается в память, и я начинаю перебирать все моменты, когда могла слышать его. Запертая комната, огромная высота и пустота под ногами, одиночество, показательная порка на занятии, зал, залитый кровью и пеплом — все разом предстает передо мной. И улыбка тотчас сходит с лица. Кристиан — это тот самый монстр, что испортил мою жизнь, появившись в ней. С ним связаны только боль и слезы, страдания и утраты. Ведьма, появившаяся в моем сознании, — это тоже его вина. Но почему тепло в груди не заканчивается? Кто поддерживает этот безнадежный огонь, которому не предначертано гореть. Я что-то упускаю.

Я, не медля ни секунды, врываюсь в пространство этого Кристиана, выскакивая из дома.

— Это ты во всем виноват! — Тычу я в него пальцем, только завидев. Волосы разлетаются назад, а движения становятся острыми и четко выверенными. Вот как злость способна изменить человека. — Из-за тебя все произошло! Если бы ты сам решал свои проблемы, в которые ввязался, не перебрасывая на меня голос своей бывшей, то ничего бы не случилось! Ты чудовище. Монстр!

— Я чудовище? — Усмехается Кристиан. Он сразу же поворачивается, только я хлопаю дверью, и все это время стоит неподвижно, внимательно наблюдая. — Это я уже слышал. Причем много, много, много раз.

— И ты этим гордишься? — заглядываю я ему в глаза, пытаясь найти честный ответ. Но Кристиан отворачивается, глядя куда-то вдаль, и набирает полные легкие воздуха.

— Ри, я такой. Я принял себя.

— Но страдают все вокруг тебя, как ты этого не понимаешь!

— Я знаю.

Его голос звучит пугающе спокойно. Всего два слова, а насколько неприятно становится от них, как низко падает человек в глазах сразу же. Столь страшные слова он произносит с полнейшим хладнокровием. «Я знаю, что причиняю всем боль, но продолжаю это делать» — что может быть хуже? Наверно это и есть конечная точка разочарования в человеке. Хотя, учитывая, что он сделал, не уверена, что его еще можно назвать человеком.

И по мере развития мысли, насколько Кристиан мне неприятен, проявляются совершенно иные воспоминания, словно они не мои, а кто-то нарочно засунул их мне в голову. Кристиан заботится о моей сломанной конечности, бросает все и готовит целебное зелье, учит магии, шутит, переживает о моей вынужденной бессоннице. Хорошие моменты тоже случались, как оказывается. Но произошедшее ночью, как будто, перечеркивает все положительное и даже нейтральное. Насколько бездушным существом надо быть, чтобы заживо предать огню десятки, если не сотни солдат, когда можно уйти и отделаться минимальными потерями.

— То, что ты вчера сделал, было … ужасным.

— Посмотри на это иначе, — с энтузиазмом произносит Кристиан, — ты наконец можешь понять, почему такой ужас я внушаю жителям этого мира.

— Почему ты не можешь быть чуть добрее? Да, ты меня вытащил, но какой ценой? Неужели они все заслужили то, что ты с ними сделал?

— Арин, не надо. — Опускает Кристиан голову и крутит ей из стороны в сторону. — Мои действия не стоят обсуждений.

— Но это же…

— Хватит, — перебивает Кристиан, не позволяя мне сказать ни слова. — Я тебя не прошу принимать меня, любить. Я не ищу помощи или понимания. Я — такой. Это мой путь.

— Но неужели ты счастлив? — не унимаюсь я, пытаясь все-таки пробиться к его душе.

— Счастье… — легкая ухмылка скользит по его лицу и застывает. Кристиан явно вспоминает дорогие сердцу моменты, его взгляд становится мягче, и даже настоящая улыбка появляется на лице. — А что это? Счастье жить среди людей? Преклонять голову перед каждым дураком, что наденет корону? Доить коров по утрам и переживать, хватит ли урожая до весны? Ломать себя ради женской любви, изменяя своим желаниям? Торговаться на рынке ради лишнего кочана капусты или потратить целый день на поиск хорошего дерева для изготовления стрел? Что из этого счастье? У меня все это было, но счастья в этом не было.

— И ты никогда не был счастлив? — шепотом спрашиваю я, боясь в который раз спугнуть откровенность Кристиана.

— Когда-то… я был ребенком. — продолжает он. Взгляд Кристиана застывает, будто он прямо сейчас оказывается в своих воспоминаниях и проживает их. — Они приехали за мной, чтобы забрать на обучение. Я был мальчишкой, который босиком бегал по траве и наслаждался визгом сестер, подкладывая им под подушки гусениц. Я залезал на деревья, повисал на ветках, придумывая новые шутки. Ждал вечера, чтобы насладиться маминым супом. У нее был секретный ингредиент, который я все никак не мог подобрать. Но вкуснее той похлебки я еще ни разу не встречал. А потом они схватили меня у самой повозки. Заставили смотреть, как убивают сестер, маму, сжигают дом, чтобы мне некуда было вернуться. Тогда все счастье и закончилось.

Кристиан замолкает, продолжая вглядываться вдаль, будто там стоит его семья, машет ему руками, зазывает на ужин. По моей щеке скатывается слеза. За ней еще одна, и еще… Я и представить не могла, что сделало Кристиана таким, какой он сейчас есть, но теперь все стало ясно. И его замкнутость, и непринятие уклада жизни, и общение. Все встало на свои места. Его неприкрытая месть королю тоже нашла оправдание в этой истории.

— Крис, — шепотом зову я его, — нельзя жить прошлым.

— Можно, когда кроме прошлого больше ничего нет, — отрывается он от своих размышлений и отвечает в полголоса.

— А будущее?

— У того мальчика оно обязательно случилось бы. А у меня — нет.

Кристиан поднимается и молча уходит в дом.