Глава 11 · Дульсинея

Оно явно оценивало обстановку и готовилось при малейшей угрозе дать стрекача. Хотя… с такими-то габаритами это было бы задачей нетривиальной. Ведь если его голова на этой длинной-длинной шее выглядывает из-за КРЫШИ деревянного дома…

Мой мозг, привыкший к систематизации, с ужасающей скоростью сложил два и два. Длинная гибкая шея. Массивное тело, скрытое за объёмом строения. Ноги, которые, должно быть, размером со сторожку деда Ефрема…

Корявые запятушки!!!

Это что… ящер⁈ Настоящий, большой, чешуйчатый ящер⁈

Мы продолжали смотреть друг на друга. Я — с открытым ртом и подкашивающимися коленями. Оно — с наивным ужасом в своих огромных «детских» глазах. Казалось, оно боялось меня не меньше, чем я его. А может, и больше.

И тут существо снова быстро-быстро хлопнуло глазами, издала тихий, похожий на всхлип звук «ыыыык» и плавно, как перископ подводной лодки, скрылось за скатом крыши. Оттуда донёсся громкий, нервный шорох чешуи по дранке и глухой удар, будто она обо что-то споткнулась. Потом — сердитое, но уже удаляющееся урчание.

Я осталась стоять одна, медленно осознавая, что мой отпуск в лесной идиллии только что обрёл новый, поистине эпический масштаб. И что «особо не напрягайся», видимо, была не шутка, а суровая инструкция по технике безопасности при совместном проживании с существом, которое может заглянуть к вам в окно второго этажа, даже не вставая на цыпочки.

Дед Ефрем выглянул из двери сторожки, держа в руке дымящуюся кружку. Он наблюдал за всей сценой с невозмутимым спокойствием человека, который уже видел, как эта «тыковка» в панике опрокидывала телегу с сеном, пугалась собственного хвоста и заливисто рыдала, если не могла достать яблоко с верхней ветки.

— А, познакомились, — констатировал, прихлёбывая что-то ароматное. — Это Дульсинея. Ну, Дуся, короче. Любимица твоей тёти. Красавица, умница, лапочка.

Я не могла отвести взгляд от того места, где только что скрылась массивная голова. Оттуда доносились приглушённые звуки: недовольное шуршание, будто кто-то сгребал листву огромной метлой, и снова это тихое, обиженное «ыыык».

— Она… она… — проблеяла я, чувствуя, как голос отказывается слушаться и срывается на тонкий, недоуменный визг. — Она ящер⁈

— Ну, а кто же ещё? — дед поднял бровь, будто я спросила, голубое ли небо. — Ящер благородный, лесной, Scandalis domesticus, если по-учёному. Тётенька твоя лет двадцать назад выходила её, малявку раненую. С тех пор Дуська тут и прижилась. Домоседка. Чуток… эмоциональная.

«Чуток эмоциональная» прозвучало так же, как если бы про извергающийся вулкан сказали «немного дымный».

— И она… она живая? — совершенно идиотский вопрос, но мозг отказывался принимать реальность.

— Живее всех живых, — флегматично ответил дед. — Кушает овёс, овощи, обожает капусту, хлеб с малиновым вареньем обожает — но от него у неё потом изжога, так что не давай, если попросит. И яблоки. Яблоки обожает до умопомрачения. Может, заглянув в окно, целую вазу со стола слизнуть, даже не поморщившись.

Я представила эту картину. Громадная голова на гибкой шее, неспешно проплывающая мимо окна, чтобы бесшумно, как пылесос, втянуть в себя вазочку с вареньем. У меня задергался глаз.

— А… а она опасная? — выдохнула я.

Дед Ефим задумался, почесав щетинистый подбородок.

— Смотря что считать опасностью. Если ты — грядка с морковкой, то да, смертельно. Если ты — лисица, решившая порыться в курятнике, то получишь хвостом по загривку так, что искры из глаз посыпятся. А так… — махнул рукой. — Дуся девушка добрая. Чувствительная. Обидчивая. Если на неё голос повысить — может расплакаться и три дня из-за сарая не выходить. А ещё она… — понизил голос, многозначительно глядя на меня, — … в растрепанных чувствах нынче. Так что капризная. Очень. Может, задумавшись о возлюбленном, сесть на колодец и раздавить его. Или, грустя, случайно приложиться головой о баню. Стена у бани сейчас, кстати, новая, прошлую она в прошлом месяце разобрала.

Я молча смотрела то на деда, то на крышу дома, из-за которой теперь торчал лишь кончик беспокойно подрагивающего хвоста, похожий на гигантскую, покрытую желтоватой чешуёй змею.

— А где же… он? Возлюбленный? — спросила, чувствуя, как погружаюсь в какую-то сюрреалистичную мыльную оперу.

Тут лицо Ефрема стало совершенно непроницаемым.

— Это, дитятко, длинная история. И не для твоего первого дня. Лучше займись обживанием. Дуся тебя пока побаивается. Осмотрится. А ты её не пугай резкими движениями. И не кричи. У неё от крика мигрень бывает, она потом носом деревья выдирает, чтобы таблетку от головы найти. Словом, — советчик сделал последний глоток из кружки и исчез в дверях сторожки, бросив на прощание: — Добро пожаловать в нормальную жизнь, племянница!

Дверь захлопнулась. Я осталась одна на полянке, в тишине, которую нарушало лишь моё неровное дыхание и отдалённое, меланхоличное посапывание из-за дома. Похожее на то, как если бы кто-то размером с три кареты тихонько, но безутешно рыдал в подушку.

Я медленно повернулась, пошла к дому и поняла, что лесная идиллия моей мечты меркнет перед фантасмагорической, пугающей и невероятно живой реальностью тётиного хозяйства.

«Ладно, Дуся, — подумала, бросая робкий взгляд на кончик хвоста. — Давай жить дружно. Только, пожалуйста, не ешь дом. Мне ещё где-то спать надо».

Хвост дёрнулся, как будто в ответ. Было ли это согласием или нервным тиком — оставалось загадкой.