Глава 12 · Дом

Я пожала плечами и направилась к крыльцу. Под самым большим, в трещинах, горшком с геранью действительно лежал ключ — рыжий от ржавчины, а на его головке был выкован забавно взъерошенный воробей. Я взяла его, и холодный металл словно бы дрогнул у меня в пальцах. Показалось, наверное.

Вставила ключ в замочную скважину в форме дубового листа. Щёлк. Дверь со скрипом подалась внутрь.

Запах ударил в нос первым. Не запах затхлости и заброшенности, а тёплый, сложный букет: сушёные травы, воск от свечей, печёные яблоки, старые книги и… и что-то ещё. Что-то живое, зелёное, почти звериное.

Я переступила порог.

И застыла.

Внешность домика была обманчива. Внутри он оказался просторнее, чем казалось, и представлял собой идеальный хаос уюта. Большая комната-гостиная с низкими потолками, перевитыми толстыми дубовыми балками. Пол усыпан пёстрыми половиками, явно сотканными на загляденье, а не для практичности. Повсюду полки, ломящиеся от книг, склянок, засушенных растений в горшочках и самых невероятных безделушек: стеклянный шар с метелью внутри, резная деревянная утка в пенсне, макет парусника в бутылке, из трубы которого торчало перо павлина.

В одном углу стояла небольшая, уютная печь с лежанкой, застеленной лоскутным одеялом. В центре — массивный дубовый стол, на котором в идеальном, почти магическом порядке стояли баночки с надписями «Для тоски», «От чирия», «Для храбрости». Над камином висело огромное зеркало в раме из корней, и в его глубине на мгновение мне показалось, что по комнате пробежала тень размером с небольшую собаку. Я обернулась — никого.

Тишина внутри была особенной. Не пустой, а насыщенной. Казалось, стены шептались, пересказывая старые истории. Пылинки танцевали в лучах солнца, пробивавшихся сквозь небольшие окошки, не просто так, а выписывая сложные па. Где-то на чердаке послышался мягкий шорох, будто кто-то переставлял там старые сундуки. И чувство… чувство, что за мной наблюдают десятки невидимых глаз, стало почти осязаемым.

«Нервничаю, — сказала себе твёрдо. — Просто нервничаю. Дом же прекрасный, уютный. Никакого дурдома. Просто надо освоиться».

Решила начать с малого — привести себя в порядок после дороги. В письме тётя упоминала, что во дворе есть колодец и старая поилка для птиц, где можно умыться ключевой водой.

Вышла на задний двор. Там тоже царила идиллия: колодец с воротом, покрытый резным навесом, пара яблонь, склонившихся под тяжестью зелёных плодов, и та самая поилка, сделанная из цельного пня, в котором выдолбили чаша. Вода в ней была кристально чистой, на дне поблёскивали медные монетки — на счастье. К краю чаши приделали старый, покрытый патиной ключ-журавль.

«Как мило», — подумала, потянувшись к нему, чтобы пустить струйку.

Рука коснулась холодного металла.

И тогда всё завертелось.

Ключ-журавль не подался. Вместо этого он… вздрогнул. Металл под пальцами странно загудел. Я отдернула руку, но было поздно.

С лёгким, костяным щелчком край поилки, тот самый, куда стекала вода, раскрылся — обнажив не гладкий желоб, а два ряда идеально острых, желтоватых, мелких зубов. Как у пираньи. Или у очень злой, голодной мышеловки.

Поилка заурчала. Низкое, яростное, недвусмысленное рычание шло из самой её глубины. А потом она, эта деревянная, мирная на вид чаша, потянулась ко мне. Всей своей зубастой пастью. Пытаясь отхватить мой отпрянувший палец.

Я отскочила с тихим воплем, прижав руку к груди. Сердце колотилось где-то в горле.

Поилка, не дотянувшись, с недовольным чавкающим звуком захлопнула свои зубы и затихла, снова превратившись в невинный садовый декор. Только вода в ней чуть колыхалась, будто от хищного всплеска.

Я стояла, обливаясь холодным потом, и медленно, очень медленно до меня доходила суть напутствия деда Ерема.

«Дурдом, — прошептала, глядя на безмятежно улыбающийся снаружи домик тёти. — Это самый настоящий… живой, дышащий дурдом!»

Я отскочила от поилки, как ошпаренная. Сердце колотилось так, будто пыталось пробить рёберную клетку и сбежать в более безопасный лес. Рука, которой я касалась ключа-журавля, нервно потирала другую, хотя зубы не успели её коснуться. Я просто чувствовала их холодный, острый призрак на коже.

— Что за чёрт⁈ — выдохнула в тишину заднего двора. Ответа не последовало.

Только ветерок шевельнул листья яблонь, и где-то вдали прокаркала ворона, явно насмехаясь.

Поилка стояла, безмятежная и деревянная. Вода в её чаше отражала кусочек неба. Только теперь я заметила, что у основания «клюва» есть тонкая, почти невидимая щель. И медные монетки на дне лежали не как попало, а были аккуратно выложены в виде… улыбки. Зловещей, довольной улыбки.

Ну нет. Так не пойдёт. Я не для того пережила разборки с огнедышащим начальством и паническое бегство из города, чтобы меня пугали садовые принадлежности. Внутри закипела знакомая, праведная ярость. Та самая, что заставила меня выложить правду Элодии.

— А ну, прекрати! — рявкнула, неожиданно для себя, и швырнула в поилку первую попавшуюся под руку вещь — шишку.

Шишка со звоном ударилась о дерево и отскочила. Поилка не дрогнула. Но из её глубины донёсся новый звук. Не рычание. А… фырканье. Довольное, пренебрежительное фырканье, как у кота, которого только что похвалили за сбитый со стола горшок со сметаной.