Глава 14 · Простыня

И с этим воплем юной души, познавшей ужас системы, он схватил кончики своих крыльев, натянул их себе на голову, как одеяло, и свернулся на полу трясущимся, безнадёжным комочком. Оттуда доносились лишь приглушённые всхлипы: «Всё кончено… кончено…»

Я стояла, глядя на это существо, олицетворявшее панический ужас перед самой мыслью о порядке. Арамис на люстре изящно зевнул. Где-то снаружи, у поилки, послышался одобрительный скрежет металла — Чарльз Зубастик, видимо, оценил драматизм момента.

Я медленно, чтобы не спугнуть, присела на корточки перед дрожащим комочком.

— Эй, — тихо сказала ему. — Я не буду ничего расставлять по полочкам. Честно. Мне надоело это в канцелярии.

Комочек дрогнул. Одно ухо слегка отодвинулось от глаза, сверкнув под крылом взглядом, полным робкой, безумной надежды.

Шок — странная штука. Он либо парализует, либо заставляет метаться, либо… включает режим полного отрицания реальности. Мой мозг, доведённый до ручки зубастым сундуком, летающим пауком, истеричной мышью и ящером размером с амбар, выбрал третий путь с элементами второго. Решение созрело само, кристально ясное и безупречное в своей простоте: если мир сошёл с ума, надо вести себя так, будто всё в полном порядке. А что делает нормальный человек на заслуженном отпуске в лесу? Правильно. Отдыхает. А конкретно — принимает солнечные ванны.

В старом сарайчике я нашла складной шезлонг из серого дерева и прочной, выцветшей на солнце ткани. Вынесла его на полянку перед домом, в самое солнечное, защищённое от ветра место. Надела свой самый смелый (для меня) купальник — бикини, ярко-бирюзовое, с забавными белыми звёздочками. Накрыла лицо широкополой соломенной шляпой, которую откопала в прихожей, и улеглась. Закрыла глаза.

«Я дома, я отдыхаю, вокруг никого нет. Никого. Только птички. И, возможно, одна очень большая ящерица, но она скромная и не станет подсматривать. Наверное».

Солнце грело кожу нежно, но настойчиво. Запах травы, хвои и цветов опьянял. Слух постепенно отключался от внутренней трескотни паники и начал улавливать настоящие лесные звуки: жужжание пчёл, шелест листвы где-то наверху… очень громкий шелест. Будто кто-то огромный и нерешительный переминался с ноги на ногу за стеной дома.

Я решительно проигнорировала шелест. Я отдыхала. Я принцесса на отдыхе!

Но, видимо, моё бесстыдство (лежать почти раздетой на собственном участке!) достигло некоего критического уровня для местной морали. Потому что шелест сменился тяжёлыми, но осторожными шагами. Земля подёргивалась подо мной. Я приоткрыла один глаз под полями шляпы.

Сначала увидела тень. Огромную, бочкообразную, перекрывшую солнце. Потом услышала фырканье — нежное, но полное глубочайшего неодобрения. И наконец, увидела её. Дусю. Она стояла в паре метров от меня, склонив свою длинную шею, и смотрела на мой купальник. Её огромные медовые глаза выражали шок, стыд за меня и праведный гнев. Она хлопнула ресницами несколько раз, будто надеясь, что это видение исчезнет. Но оно не исчезало.

Последовал звук, нечто среднее между бульканьем кипящего чайника и ворчанием старой бабушки, застукавшей внучку за курением. Затем развернулась и засеменила к дому. Не к двери. К бельевой верёвке, натянутой между двумя крепкими яблонями.

На верёвке висела одна-единственная, но зато какая простыня! Огромная, домотканая, пахнущая солнцем и травами. Дуся аккуратно, почти нежно, взяла край простыни зубами. Я застыла в предвкушении, не понимая, чего ждать. Она дёрнула. Прищепки с характерным треском отлетели в разные стороны. Полотнище захлопало на ветру, как парус.

И тут началось самое грандиозное.

Дуся, держа простыню в зубах, развернулась ко мне. В её глазах горел священный огонь миссионерки, спасающей грешную душу от позора. Она сделала несколько неуклюжих, но стремительных шагов и… набросила это полотно на меня! Не просто накрыла, а с размаху, с чувством, с драматическим пафосом древнегреческой трагедии!

Меня накрыло с головой. Мир погрузился в белый, пахнущий сеном мрак. Я отчаянно забилась, пытаясь высвободить голову, но простыня оказалась на удивление прочной и запутанной.

— Мммфф! Дуся! Что ты делаешь! — попыталась крикнуть из-под ткани.

В ответ раздалось громкое, удовлетворённое «Хр-р-румф!». Судя по звуку, она ещё и прижала край простыни лапой, чтобы «бесстыдница» не вылезла.

И в этот самый момент, когда я представляла собой беспомощный, бирюзово-звёздный кокон, раздался новый голос. Мужской. Низкий, насмешливый, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой. Он прозвучал прямо над моей головой, с той стороны забора, что отделял участок от леса.

— Я смотрю, у вас тут и простыни сами по себе летают? Или это новый метод лесной терапии — укутывание в солнцезащитное полотно?

Я замерла. Дуся издала испуганный взвизг и отпрянула. Давление на простыню ослабло. Я, отчаянно дёргаясь, наконец высунула голову наружу, как черепаха из панциря. Солнце ударило в глаза. Шляпа куда-то слетела. Волосы, должно быть, напоминали гнездо взбешённой сороки.

Моргнула, пытаясь протереть глаза, и увидела его.

Он стоял, облокотившись на деревянный забор, и наблюдал за всей сценой с таким видом, будто это самое занимательное представление в его жизни. Высокий, широкоплечий, в поношенной, но чистой рубахе с закатанными по локти рукавами и прочных штанах, заправленных в сапоги. Лицо с резкими, даже грубоватыми чертами, загорелое, с лёгкой щетиной. Но всё это меркло перед глазами. Серые. Не просто серые — пронзительные, ясные, как лезвие в морозный день, и в них светился такой немой, озорной смех, что у меня кровь бросилась в щёки (и без того пылающие от неловкости).

Гость склонил голову набок, изучая меня, закутанную в простыню, Дусю, которая теперь пряталась за домом, выставив наружу только кончик носа и один испуганный глаз, и общую картину апокалиптического бардака.

— Емельян, — представился коротко, не меняя позы. — Смотритель. Лес мой, по сути. А вы, видимо, — сделал небольшую паузу, и уголок его рта дрогнул, — та самая новая проблема Глафиры Тимофеевны. Ну, здравствуйте.