Глава 19 · Показания

Я играла на его самых тёмных страхах — хоть это и было коварно, и все же сработало. Он взвизгнул и сорвался с ручки, но я была начеку и поймала его мягкое тельце в ладони. Малыш лежал на спине, беспомощно дрыгая лапками, как перевёрнутый жук.

— Ладно, ладно! Только без протоколов! И без подписей! — запищал перепуганно. — Она… она же почти невеста была! Царица лесных озёр! Ну, или могла бы быть! Если бы не Она!

— Кто «Она»? — не отставала я.

— Колдунья! Властительница! Та, что с гор! — Плюх сел у меня на ладони, говоря шёпотом, полным трагизма. — Красивая. Холодная. Как сосулька в бархате. У неё свой ящер был. Чёрный. Злой. Гордый. И наш Дуськин жених… он… он поддался её чарам! Предал нашу Дуську! Ушёл в горы к ледяной королеве!

Я слушала, и в голове выстраивалась мыльная опера эпических масштабов: Дуся — бедная пастушка, чёрный ящер — коварный соблазнитель, а «властительница с гор» — классическая злодейка. Но что-то не сходилось.

— Плюх, а откуда ты это всё знаешь? — прищурилась я.

Он замер, поняв, что увлёкся. Глазки забегали.

— Мне… мне Арамис рассказывал! Нет, дед Ефрем! Нет, сам видел! Сквозь щель в заборе! Дуська тогда ревела три дня, тётя Глафира её валерьянкой отпаивала, а в лесу туман стоял от слёз!

— И при чём здесь яма? И её… нынешнее состояние? — осторожно намекнула на раздутые бока.

Плюх вдруг вспорхнул, вырвался из моих рук и рванул в коридор. Через минуту вернулся, таща что-то в клюве. С трудом взлетев, он шлёпнул этот предмет мне на колени.

Я взяла его в руки. Это была… детская соска. Старая, резина уже потрескалась и посерела. Но не простая. К её круглому основанию были приделаны два крошечных, искусно сделанных крылышка из тонкой кожи. Игрушка. Детская игрушка для… ящерёнка.

— Нашел на чердаке, — торжествующе, но всё ещё испуганно, прошипел Плюх. — Когда убирался — из-за пыли (вынужденно! под угрозой тряпки!). Это же доказательство! У них были… планы! Семейные! А теперь… теперь она опять одна! И грустит! И роет яму, чтобы… чтобы спрятать своё горе! Или сокровища! Ящик с бриллиантами, наверное! — малыш явно начинал терять нить собственного рассказа, запутавшись в лжи, вымысле и страхе. И решив, что с него хватит, упорхнул в окно, сбежав о дачи показаний.

Я вертела в руках крылатую соску. Грустная история о несчастной любви обретала зримые черты. Но всё равно казалась… незаконченной. Слишком сказочной.

И тут из коридора раздался изящный, бархатный голос:

— О, мадемуазель, позвольте внести ясность. Этот мелкий паникёр, хоть и трогательно старается, поведал вам лишь сладкую сказку для утешения. Верхушку айсберга, если угодно. Истинная же история… — Арамис вплыл в дверной проём, поправляя невидимый галстук. — Куда прозаичнее. И… огненнее.

Он не успел продолжить. Снаружи раздался оглушительный рёв. Не горестный, а яростный. И знакомый визг Плюха:

— Я ничего! Я молчал как рыба! Она сама додумалась!

Дверь с треском распахнулась, влетел Плюх и, описав дугу, шлёпнулся мне прямо на голову, цепляясь коготками за волосы. — Спасите! Она меня съест! Я не виноват!

А в дверном проёме, заполняя его собой, появилась разъярённая Дуся. Её глаза горели уже не страхом, а праведным гневом преданного друга. Она фыркнула, и из ноздрей вырвалось облачко пара, но не полезла в дом — видимо, правила приличия всё же были ей знакомы. Но огромная пасть щёлкала прямо на пороге, пытаясь достать паникёра с моей головы.

— Дуся, успокойся! — встала между ними, стараясь быть миротворцем, но с Плюхом на голове это было нелегко.

Дуся издала обиженный, громкий звук, явно обвиняя меня в соучастии. Затем развернулась и помчалась по огороду, начиная бегать кругами и отчаянно хлопать пастью, будто ловила невидимых мух — или представляла, как ловит болтливую летучую мышь.

Арамис, наблюдая за этим с высоты дверного косяка, изящно вздохнул:

— Драма. Настоящая, деревенская драма. Безвкусная, но энергичная.

Плюх же, поняв, что непосредственная угроза миновала (Дуся не стала штурмовать дом), совершил последний акт своего спектакля. Он закатил глазки, издал тонкий стон: «Всё… сознание мутнеет… от пережитого ужаса…» — и обмяк, сползая с моей головы. Я успела подхватить его мягкое тельце. Малыш лежал у меня на руках, притворяясь мёртвым, но один глаз был прищурен, следя за реакцией.

Я стояла посреди кухни, с летучей мышью-симулянтом в руках, под взглядом паука-критика, под аккомпанемент безумных кругов разгневанной ящерицы за окном и с крылатой соской в кармане.

Огненнее? Что могло быть «огненнее» этой трагикомедии? Я посмотрела на Арамиса.

— Ладно, — сказала, укладывая «бездыханного» Плюха на стул. — Рассказывай. Но только факты. Без художественных оборотов. Мне нужна не поэма, а… служебная записка.

Арамис сложил передние лапки и кивнул, глаза зажглись огнём знатока, наконец-то допущенного до ценной аудитории.

— Как пожелаете, мадемуазель. Но приготовьтесь. Правда имеет дурную привычку обжигать тех, кто к ней слишком близко наклоняется. Особенно когда в деле замешана… Варфоломея!