Глава 20 · Расскажи-ка, дедушка

После спектакля с Плюхом и загадочных намёков Арамиса голова гудела, как улей. Факты были разрознены, как бусины рассыпавшегося ожерелья: яма, слёзы, крылатая соска, имя «Варфоломея» и туманный намёк на огонь. Чтобы собрать их воедино, требовалась нить. А кто в этой общине был мастером по завязыванию узелков на память и намёкам? Правильно.

Я застала деда Ефрема у колодца. Он неспешно тянул полные вёдра, насвистывая что-то бесшабашное, будто в мире не существовало ни трагичных ящеров, ни зловещих колдуний.

— Дедушка, — начала, подходя. — Надо поговорить.

— Вижу, вижу, — даже не обернулся, переливая воду в лейку с ржавым дождиком на конце. — На лбу у тебя написано: «Хочу знать, чего не надо». Опасная это затея, дитятко.

— Я видела, как Дуся ночью рыла яму. И плакала.

Он наконец поставил лейку и выпрямился, оглядывая меня с ног до головы своим острым, как шило, взглядом.

— Рыла? Ну, значит, хоронить что-то собралась. Или прятать. От чужих глаз. — Помолчал, изучая моё лицо. — А коли прятать — значит, ждёт, что кто-то придёт это отобрать. Поняла?

— Варфоломея? — тихо спросила я.

Ефрем прижал палец к губам.

— Тс-с-с! Не болтай просто так. Лес слушает. А у неё уши длинные, до самых гор. — Понизил голос до конспиративного шёпота, хотя вокруг, кроме нас и воробья на заборе, никого не было. — Коли она идёт — самое умное голову в песок. А коли песок далеко — в сортир. Мой, кстати, крепкий, розовый. Там, глядишь, пронесёт. Обойдет стороной.

— Но почему? Что она хочет от Дуси?

— Хм, — дед почесал щетинистую щёку. — Ревность — штука слепая. Да ещё если дела сердечные не сложились. У самой-то с мужем, говорят, ничего путного не вышло. Бывший-то её… — многозначительно хмыкнул, — … не подарок. Огонь-мужчина, я тебе скажу. Только, видать, потухший. Или притворяется потухшим.

Он взял лейку и брызнул водой на ближайшую грядку с морковкой, будто окропляя её святой водой от сплетен.

Я почувствовала, как в голове щёлкнула очередная бусина. Бывший муж. Огонь. Колдунья с гор. Картина становилась ещё более грозовой и неясной.

— А кто её бывший муж? — не удержалась, полюбопытствовала.

Дед хитро прищурился, и в его глазах заплясали весёлые чёртики.

— Да тут, по соседству, один… грибник бегает. Вечно с корзиной. Суровый такой, неразговорчивый. Лес знает. Ну, а нам с тобой что? Наше дело — огуречики поливать да с Дуськой не ссориться. Она у нас девушка ранимая. Особенно сейчас.

И с этими словами, насвистывая ту же бесшабашную мелодию, он засеменил к своим грядкам, оставив меня в полной прострации. «Грибник». «Огонь-мужчина». И розовый сортир как последнее прибежище. Логика этого места окончательно переставала поддаваться моему городскому уму.

* * *

В доме царила тишина, нарушаемая лишь храпом Плюха, пришедшего в себя и удалившегося в своё убежище под диваном, и тихим постукиванием спиц — Арамис, видимо, вязал новые кружева для люстры. Я же погрузилась в тётин «сундук знаний» — здоровенный ящик, обитый железом и (проверила) не пытавшийся меня укусить.

Среди рецептов зелий от перхоти для троллей и трактатов о языке фей отыскалось сокровище: «Драконоведение для чайников, или Не лезь в пещеру с одной свечкой». Книга была потрёпанной, с пометками на полях тётиным твёрдым почерком: «Бред!», «Проверено — не работает!», «А вот это может сгодиться…».

Я устроилась с ней на крыльце, погрузившись в чтение о циклах яйцекладки, магических свойствах скорлупы и о том, как отличить «беременность» от банального несварения у гигантской рептилии. Мысли путались: если Дуся и вправду… то что ей делать? Кто отец? Тот самый чёрный ящер из истории Плюха?

Я так глубоко ушла в мысли, что не сразу заметила его приближение. Тень упала на страницу.

— Проводите полевые исследования? — раздался насмешливый голос. — Или готовитесь к экзамену «Как не быть съеденным заживо»?

Емельян. Стоял, прислонившись к косяку, с корзиной, полной белых грибов в руке. Одежда — та же, поношенная и удобная, в волосах — хвоинки. «Грибник», — пронеслось у меня в голове.

— Шпаргалки делаю, — парировала, не отрываясь от книги. — Вдруг на практике пригодится. Слышала, у вас тут фауна попадается… выдающаяся.

— Точно, — усмехнулся, ставя корзину на ступеньку. — Забор проверял. Одна доска треснула. Думаю, не Бенедикт ли готовит новую диверсию? Или наша местная мораль в четырёхлапом обличье о стенку чешуёй терлась.

— Возможно, от радости, — сказала я, перелистывая страницу с иллюстрацией яйца в разрезе. — Или от горя. Кстати, а вы в курсе, что у нас, похоже, назревает демографический взрыв? В смысле… чешуйчатый.

Емельян на мгновение замер. Шутливая ухмылка сползла с его лица.

— Что ты имеешь в виду?

Нервы, усталость и желание наконец получить прямой ответ сыграли со мной злую шутку. Вместо того чтобы хитро выспрашивать, выпалила, глядя прямо на иллюстрацию яйца:

— Ну, как что… Варфоломея, ящеры, яйца…

Я не успела договорить.

Емельян двинулся так быстро, что не успела моргнуть, как он оказался прямо передо мной, его рука с силой сжала моё запястье. Не больно, но так, что не вырваться. В его глазах не осталось и тени насмешки. Там была сталь. И что-то ещё — дикое, опасное.

— Забудь это имя, — произнёс тихо, но так, что каждый звук вбивался, как гвоздь. — Выбрось из головы. Закрой рот. Или садись в свою повозку и уезжай отсюда. Пока не поздно.