Глава 22 · О, какие яйца!

Емельян оказался гением конспирации. Мужчина провёл нас в кладовку, заваленную банками с вареньем, отодвинул старый буфет (скрипящий, но не кусачий) и показал едва заметную щель в полу. Под ней нашелся не просто подпол, а целый лабиринт из старых балок, каменного фундамента и естественных пустот в грунте. Он указал на нишу, скрытую за массивным валуном — сухую, тёплую от близости печной трубы, невидимую снаружи.

— Здесь раньше Глафира ценные грибы сушила, от сырости, — пояснил тихо. — И воздух тёплый, и сырости нет. И посторонний запах перебьёт печной.

«Под печкой плита шатается. Неспроста». Так, кажется, дед сказал. А я сочла это галиматьей.

Работа закипела. Плюх, дрожа, сидел на «вахте» у двери кладовки, объявляя ложные тревоги каждые пять минут. Арамис, примостившись на буфете, давал эстетические советы («Нет-нет, это полено нарушает симметрию уюта, его лучше вон там!»). Я и Емельян, стараясь не касаться друг друга и обмениваясь исключительно короткими фразами («Держи», «Подвинь», «Есть»), укрепляли нишу, выкладывая её мягким сухим мхом и папоротником, который притащила Дуся, очень трогательно стараясь не сломать стены своим размером.

И вот, тайник был готов. Он выглядел как идеальное, уютное гнёздышко. Дуся заглянула внутрь, тщательно обнюхала, и в её глазах впервые за все эти дни блеснуло нечто, кроме страха. Надежда.

Она осторожно, почти невесомо, развернулась и вышла во двор. Мы замерли в ожидании. Через минуту ящер вернулась, неся что-то в своей огромной, но невероятно аккуратной пасти.

Она положила это в тайник. Потом ещё. И ещё.

Мы смотрели, затаив дыхание.

В мягком мху, в лучах моего фонарика, лежали три штуки. Они были огромные, каждый размером с подушку. Скорлупа — нежная, прочная, переливалась всеми оттенками перламутра: от лунно-серебристого до тёплого розовато-золотого. Они казались тёплыми, от них исходило мягкое, едва уловимое сияние и тихое, мерное, живое пульсирование. Такие красивые яйца!

— Так это… — прошептала я, не в силах оторвать взгляд от этой неземной красоты. — Дети?

Дуся тихо, с нежностью, тронула одно яйцо кончиком носа и издала звук, похожий на мурлыканье огромного, счастливого котла.

Плюх, выглянувший из-за двери, ахнул и схватился за голову.

— Дети⁈ — прохрипел сдавленно. — Хуже! Это будущие проблемы! С большой, жирной, огнедышащей буквы «В»! Я чувствую! У меня в ушах звенит от предчувствия бюрократии и катастроф!

Емельян молча смотрел на яйца. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря. Он понимал масштаб. Понимал, что только что стал соучастником. Взглянул на меня, на Дусю, на эти три сверкающие надежды в каменной нише.

— Теперь, — сказал тихо, но так, что слова прозвучали, как приговор, — вам действительно нельзя уезжать. Потому что если Она придёт… защищать придётся уже не просто тайну. А жизнь. Три жизни.

Он вышел из кладовки, оставив нас втроём (вчетвером, если считать яйца) перед сияющим, прекрасным и невероятно пугающим будущим.

Покой нам только снился. В буквальном смысле. После ночи, посвящённой сооружению гнезда для ящера, я провалилась в сон, где пыталась заполнить анкету на трёх новорождённых ящерят: графа «отец» вызывала у меня нервный тик, а в графе «особые приметы» хотелось написать «склонны к генерированию проблем с буквой 'В».

Меня разбудил странный звук. Не пение птиц. Даже не довольное урчание Дуси, сторожившей теперь свой тайник с фанатизмом пугливой горгоны. Это был тихое, но настойчивое шлепанье. Шлеп-шлеп. Тишина. Потом снова шлеп-шлеп. Будто кто-то за окном хлопал мокрыми половыми тряпками.

Я подошла к окну, протирая глаза, и замерла.

С неба падали лягушки.

Не метафорически. А самым что ни на есть буквальным образом. Среднего размера, зелёные, с недовольно выпученными глазами, они сыпались с ясного, утреннего неба, как спелые, но очень возмущённые плоды.

Шлеп — одна приземлилась на крышу со звуком мокрого носка.

Шлеп-шлеп — две угодили в бочку с дождевой водой, подняв фонтан брызг.

Одна, особо крупная, плюхнулась прямо на мой подоконник и уставилась на меня с таким глубочайшим упрёком, будто я лично отвечала за сбой в системе миграции земноводных.

— Это что, — пробормотала я, — новый способ полива?

Ответ пришёл немедленно. Лягушка на подоконнике открыла рот и громко, с обидой, проквакала. И не просто выдала «ква», а высказалась от всей своей обиженной души. Это было разборчивое, скрипучее: «Бе-е-е-еда!»

Затем дождь усилился. Теперь это был не редкий капельный прицельный огонь, а сплошной, густой ливень из квакающих, брызгающихся тварей. Они шлёпались о землю, о крышу, о листья. Некоторые, более шустрые, начинали отчаянными прыжками пробираться к дому, явно имея какой-то зловещий план, связанный с моими тапочками.

Я в панике отпрянула от окна. «Магическое нападение» — эта мысль оформилась в голове с кристальной ясностью. И приятнее от этого не стало. Ну почему нельзя было начать с чего-то классического, вроде грозы или нашествия саранчи? Нет, обязательно лягушки!

— Плюх! Арамис! — закричала, ныряя под стол, куда уже с воплем «Я же говорил!» залетел наш местный паникёр. — Ситуация!

— Мадемуазель, я всё вижу! — донёсся сверху встревоженный, но всё ещё полный достоинства голос. — Это низко! Даже с эстетической точки зрения! Сплошной хаос форм и невыдержанная цветовая гамма! Переизбыток зеленого и квакучего!

В этот момент распахнулась входная дверь, и внутрь ворвался Емельян, весь мокрый и увешанный парой особо цепких особей. Он сбросил их на пол (где они тут же начали возмущённо квакать) и хрипло бросил:

— Эвакуация! Всех, кто может двигаться! Это разведка боем!