Глава 23 · Разминка

Организовать эвакуацию в дом, когда «все, кто может двигаться», включают в себя одну гигантскую ящерицу, паука-аристократа, летучую мышь-истеричку и сторожевой ключ, задача не для слабых духом. Я, как заправский завхоз во время пожарной тревоги, забегала по дому.

— Дуся! В дом! Не можешь не влезть, просовывай хотя бы голову, заткни окно собой! Плюх, прекрати визжать и помоги отогнать тех, что лезут в щели! Арамис, ты сверху, сообщай обстановку!

Хаос достиг апогея, когда со своего места у печки сорвался Чарльз Зубастик. Он с громким металлическим лязгом упал на пол, встал на своё подобие лап и, щёлкая зубами от восторга, ринулся в бой.

— Враги! Враги на пороге! — гремел его скрипучий голос. Он ловко откусывал прыгающим лягушкам лапки, с азартом истинного воина. — Безногий враг — не враг! Это закуска! Ха-ха! Держись, земноводная нечисть!

Емельян, тем временем, стоял в распахнутой двери. Мужчина не произносил заклинаний. Просто вытянул руки вперёд, сжал кулаки, а потом резко развёл их в стороны. Воздух перед порогом заколебался, заструился, как над раскалённым камнем. Пространство наполнилось сухим жаром. Лягушки, пытавшиеся прыгнуть внутрь, отскакивали от невидимой тепловой завесы с испуганным «ква!» и поджаривались с одной стороны. Запах стоял, скажем так, специфический. Жареной болотной живности.

Битва длилась недолго, но была насыщенной. Наконец, лягушачий дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Последняя особь шлёпнулась о тепловой барьер и, обиженно квакнув, ускакала прочь в кусты.

Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Емельяна, довольным чавканьем Чарльза («Хм, хрустят. На любителя») и тихими всхлипами Плюха из-под дивана: «Они хотели моих комаров… точно знаю…»

Я осторожно выглянула в дверь. Двор напоминал поле странной битвы: везде валялись слегка подпалённые, ошалевшие лягушки, которые медленно приходили в себя и начинали неуверенно прыгать к лесу. Деревья и крыша дома блестели слизью.

И тут мой взгляд упал на окно. На самом стекле, прямо перед моим лицом, прилипла та самая, первая крупная лягушка. Она уже не двигалась. Но не это привлекло внимание. К её скользкому брюху была прилеплена, будто росой, маленькая, свёрнутая трубочкой записка.

Сердце ёкнуло. Я осторожно открыла окно, сняла лягушку (она была холодной и неподвижной, будто стеклянной) и отлепила записку.

Бумага была тонкой, дорогой, с лёгким серебристым отливом. Почерк — изящный, каллиграфический, с длинными, шипастыми росчерками. Я развернула её и прочла всего две строки:

'Разминка.

Скучаю по твоему огню, Эмбер'.

Я подняла глаза на Емельяна. Тот стоял в дверном проёме, спина была напряжена, а кулаки сжаты так, что костяшки побелели. Он смотрел не на меня, а куда-то вдаль, в сторону гор. И по лицу было видно — он знал, от кого эта записка. Знаком был и этот почерк, и это имя.

«Эмбер». Огонь-мужчина. Потухший.

Я медленно протянула ему записку. Он взял её, взглянул, и тонкий пергамент вспыхнул в его пальцах синим, бездымным пламенем, обратившись в горстку пепла, которую унёс утренний ветерок.

— Ну что ж, — тихо сказал, и в его голосе не имелось ни насмешки, ни привычной ехидны. Только холодная, стальная усталость. — Разминка окончена. Теперь она знает, что ты здесь. И что я… ещё жив. Весело начинается твой отпуск, архивариус.

А на полу довольный Чарльз Зубастик с хрустом дожёвывал последнюю лягушачью лапку и бубнил: «В следующий раз, чтобы покрупнее были. А то на один зуб».

После лягушачьего апокалипсиса в доме воцарилась параноидальная тишина. Каждый скрип половицы звучал как шаги гигантского жабьего десанта, каждый шорох за окном — как приготовление к новой атаке. Я ходила по дому, проверяя запоры и нервно поглядывая на тайник, будто ожидая, что из него вот-вот вылупится не ящеренок, а целый отряд квакающих диверсантов.

Но новая тревога оказалась куда тише и… пушистее.

Началось с носков. Точнее, с их исчезновения. Пропал один, новенький, с полосками. Потом второй, из любимой, тёплой пары. Я списала это на Плюха — мало ли, может, он строил гнездо из отчаяния. Но потом пропала пара носков Емельяна, которые тот оставил сушиться у печки после отражения квакучего нашествия. А Плюх, при всех своих странностях, до чужих носков никогда не снисходил, предпочитая висеть на моей самой дорогой шали.

Я завела мысленный реестр: «Дело №2: Исчезновение носков. Версия 1: Барсук-тоннельщик использует для утепления ходов (маловероятно). Версия 2: Дуся коллекционирует (абсурдно). Версия 3: Арамис пустил на кружева (оскорбительно для его отличного вкуса)».

А потом послышался шорох. Не за окном. Внутри. За печкой, где стояла корзина с чистыми тряпками. Шорох был мелкий, озабоченный, будто там возилась очень пушистая мышь с манией чистоты.

Я затаила дыхание и, вооружившись щипцами для камина (на случай, если мышь окажется размером с телёнка), подкралась.

Из-за печки, пятясь задом и с трудом таща что-то, выползло… нечто. Примерно с кочан капусты, но куда симпатичнее.

Существо было округлым, покрытым мягкой, дымчатой шёрсткой, и передвигалось на двух коротких, но проворных лапках. На макушке торчал хохолок, как у совёнка, а большие, круглые глаза цвета тёплого янтаря смотрели на мир с наивным любопытством.

В его лапках, обнятый крепче, был мой пропавший носок в полоску. Оно старательно волокло его в свою норку за печкой.

— Ага-а-а! — не выдержала я, выскакивая из засады.