Глава 25 · Зеркальце

— Сортир, — невозмутимо заявил дед Ефрем, отхлебнув чаю.

Воцарилось недоуменное молчание.

— Повторите? — переспросила я.

— Сортир, — он поставил кружку. — Розовый, с цветочками. Объект стратегический. Во-первых, прочный. Я его сам из лиственницы рубил, на совесть. Никакая магия ледяная не возьмёт. Во-вторых, уединённый. Сидишь, думаешь. Враг не полезет — неприлично. В-третьих, — хитро прищурился, — под ним у меня… погребок маленький. На случай, если что. Туда и ящик с картошкой закатить можно, и кого погребее.

Емельян, скрестив руки на груди, смотрел в потолок, будто молясь о терпении.

— План «Укрыться в отхожем месте» — это сильно, — процедил в ответ. — Но, возможно, стоит подумать и об активной обороне.

— Кстати, — оживилась я. — Моя магия — порядок и мелкие иллюзии. Может, создать иллюзию, что дома никого нет? Или что он… разрушен?

Емельян смерил меня долгим взглядом.

— Твоя магия сейчас похожа на котёнка, который пытается сдвинуть диван. Нужны тренировки.

Так начались мои «ускоренные курсы магии выживания в условиях лесного апокалипсиса». Первое упражнение: «Контроль над хаосом». По замыслу Емельяна, я должна была, используя свою природную склонность к порядку, не подавлять хаос, а… перенаправлять его. На примере пары разболтанных тапочек.

— Сосредоточься не на том, чтобы они встали ровно на полку, — терпеливо (в десятый раз) объяснял он. — А на том, чтобы их беспорядочное движение стало… упорядоченным движением в нужном направлении. Например, в сторону окна. Представь, что они — два мятежных документа, и ты направляешь их прямиком в папку «На растопку».

Я стояла посреди комнаты, уставившись на тапки, и изо всех сил пыталась представить их летящими к окну. Плюх, сидя у меня на голове, шептал: «Папка „На растопку“… страшное место… там кончаются все бумажки…»

Тапки не летели. Они сначала лежали смирно, потом, поддавшись моему психическому напору, начали мелко подрагивать. Потом один из них жалобно подпрыгнул на месте, как рыба на берегу. Второй перевернулся набок. Никакого изящного полёта, никакой «упорядоченной траектории». Просто жалкие конвульсии обуви.

— Э-э… прогресс, — без особого энтузиазма констатировал Емельян. — По крайней мере, они теперь вибрируют с синхронностью расстроенных метрономов. Может, пригодится, чтобы отпугивать комаров.

Я была готова провалиться сквозь пол. Арамис с люстры снисходительно заметил: «Боюсь, мадемуазель, ваша эстетика магии пока что ближе к… дадаизму. Хаотичному, но искреннему».

Тем временем Дуся не просто высиживала яйца. Она приносила в тайник нагретые на солнце камни, аккуратно обкладывала ими кладку, сменяла остывшие на тёплые. Выщипывала самый мягкий пух у себя из-под чешуи (что выглядело и трогательно, и немножко жалко) и утепляла гнездо. Её огромные глаза не отрывались от перламутровых сфер, и она тихонько мурлыкала им что-то на своём языке. Это было одновременно самое нежное и самое грозное зрелище в мире — гигантская рептилия, превратившаяся в наседку с ядерным потенциалом материнской ярости.

К вечеру я, измотанная психокинезом тапочек и общим напряжением, вышла на крыльцо подышать. Воздух был чистым, тихим, обманчиво мирным. И тут я увидела его. Небольшой, аккуратный свёрток, перевязанный серебряной ленточкой, лежал прямо на нижней ступеньке. Будто его кто-то осторожно подбросил.

Осторожность, приобретённая за последние дни, велела мне позвать Емельяна. Но любопытство (и проклятая привычка всё проверять лично) оказалось сильнее. Я спустилась и подняла свёрток. Он был лёгким. Развязала ленту.

Внутри, на чёрном бархате, лежало зеркальце. Маленькое, изящное, в серебряной оправе, украшенной морозными узорами. Оно было холодным на ощупь. Очень холодным.

Глупо, конечно, но я поднесла его к лицу. На миг увидела своё отражение: уставшие глаза, растрёпанные рыжие волосы, знакомые пухлые щёки. А потом изображение дрогнуло, поплыло, как рябь на воде.

И исчезло.

Вместо него в глубине зеркала проступили другие глаза. Холодные. Красивые, как два осколка утреннего льда, вправленные в идеальные черты лица. Платиновые волосы, собранные в безупречную причёску. И губы, которые медленно, с ледяным торжеством, растянулись в улыбку. Улыбку, от которой кровь стыла в жилах.

Это была она. Варфоломея.

Её губы не шевелились, но я отчётливо услышала в своей голове тихий, мелодичный, пронизывающий до костей голос:

«Как мило. Уже тренируешься. Не трать силы, девочка. Скоро я сама покажу тебе, какая магия бывает настоящей. Приготовь подарок. И моего мужа передай — я заскучала».

Зеркальце выпало у меня из пальцев и со звонким «тдинь!» разбилось о камень ступеньки. Лёд, сковавший меня, отпустил. Я стояла, дрожа, глядя на осколки, в которых теперь отражалось только бледное вечернее небо.

Плюх, выглянувший из-за двери, увидел моё лицо, осколки и издал тонкий, предсмертный визг:

— Она! Она уже здесь! В зеркале! Это же классика! Все умрут, а зеркала останутся! Ой, я тоже в осколке вижу своё отражение — я такой же бледный! Конец!

Но его крик доносился как будто издалека. В ушах всё ещё звенел тот ледяной, насмешливый голос.

Наша врагиня не просто знала. Она наблюдала. И считала это игрой. Очень холодной и очень опасной игрой. А мы были в ней пешками. За которыми Варфоломея вот-вот должна была прийти.