Глава 26 · История

Зеркало разбилось, а ледяной голос в голове — нет. Он звенел там, как осколок, вонзившийся в сознание. «Приготовь подарок». Какие ещё подарки⁈ Сама принесёт ленточку, чтобы красиво завязать на рога Дусе? Нет, ясно было, что речь о яйцах. О «драгоценностях».

Нужны были факты. Не обрывочные намёки деда, не аллегории Арамиса, а чёткая, структурированная информация. И был в доме один экземпляр, который, несмотря на панику, обладал поистине энциклопедическими знаниями обо всех местных сплетнях, драмах и скелетах в шкафу размером с пещеру. Плюх.

Но как вытянуть из него правду, минуя стадию истерики? Ответ нашёлся в тётиных запасах. В углу кладовки, рядом с банкой «Ноги для русалок. Действие 2 суток. Есть побочные эффекты», стояла скромная баночка с надписью «Креветки сушёные. Для Дуси. В праздник». Дуся, конечно, была втайне, но война — войной, а стратегический резерв — по расписанию.

Я устроила «допросную» на кухне. Посадила Плюха на стол, прямо перед собой. Справа поставила блюдце с единственной, янтарно-розовой, ароматно пахнущей морем сушёной креветкой. Слева — чистый лист бумаги и гусиное перо (для протокола, куда ж без него).

— Плюх, — начала торжественно. — Наступил час истины. Ты — хранитель знаний. Летописец лесных драм. Мне нужна вся правда о Варфоломее и Эмбере. От и до. Каждое слово — креветка. Каждое уклонение — тут же заведу карточку на твоих ночных кошмаров и расставлю их по размеру ужаса.

Плюх задрожал, но его глаза прилипли к креветке. Он облизнулся. Конфликт между страхом и гастрономическим соблазном был написан на его мордочке крупными буквами.

— Я… я ничего не знаю! Меня не было! Я спал! Всегда! — запищал, но взгляд его не отрывался от деликатеса.

— Жаль, — вздохнула, беря креветку и медленно поднося её к своему рту. — Тогда, наверное, это съем я. Для сил. А кошмаров твоих…

— Нет! Стой! — взвизгнул малыш. — Ладно! Но это страшная история! Полная… па-а-афоса! И предательства! И… и драматизма!

И он начал рассказывать. История лилась рекой, то бурной, то мелкой, постоянно петляя и сбиваясь на мелочи.

— Она пришла с гор! Вся в белом и серебре! Холодная, как… как сосулька в бархате! А с ней — он! Чёрный, как ночь, ящер! Гордон! И наш Эмбер… о, он был огненный! Весь из пламени и гордости! Он был мужем! Её мужем! По расчёту! Политика, понимаешь? Объединение стихий! — Плюх сделал паузу, ожидая эффекта.

— Креветка, — напомнила, дразня его ароматной добычей.

— Ага! И Эмбер был несчастен! Как… как печка летом! Всё тление и дым! А она… она хотела только его силу! Выкачивала, как… как из лимона сок! Только сок был огненный! — Плюх разгорячился, размахивая крылышками. — А потом Гордон встретил Дусю! Нашу Дусю! Она тогда воду из озера пила, а он… он прилёг на берег, грустный такой! И она… она чиркнула когтем по его чешуе, и искры посыпались! Романтика! — вздохнул, мечтательно закатив глаза.

— И что было дальше? — подтолкнула его, уже забыв про протокол. Ну их, эти формальности. Как можно, когда дело любви касается? — Ну, не томи же!

— Тайные встречи! Под луной! Шепоты в зарослях папоротника! — Плюх вдруг нахмурился. — А потом Она узнала. О, это была сцена! Лёд против огня! Вся поляна покрылась инеем с одной стороны и гарью с другой! Она кричала: «Ты мой! Твоя сила — моя!» А он… он сказал, что лучше превратится в пепел, чем будет с ней! И… и сбежал! Притворился потухшим! Спрятался здесь! А она… о, она тогда страшная была! Превратила их первые яйца… яйца Дуси и Гордона… в драгоценные камни! Высосала из них всю жизнь и магию! И носит теперь, как украшения! Для вечной красоты!

Тут голос Плюха сорвался на трагический визг. Он был так увлечён, что казалось, вот-вот разрыдается.

— А ещё у неё был посох! — внезапно вспомнил малыш. — С аметистом! Размером с мою голову! Нет, с ДВЕ мои головы! И плащ, который шелестел, как… как замерзающий ручей!

— И что же теперь? — спросила, чувствуя, как история обретает чудовищные очертания.

— Теперь она знает, что Дуся опять… — робко махнул крылом в сторону тайника. — И что Эмбер — Емельян тут. Она хочет и яйца новые, и его назад. Чтобы всё было, как прежде! Только хуже! Потому что теперь она ещё и обижена!

Закончил и уставился на креветку, как пёс, выполнивший трюк. Я протянула ему лакомство. Он схватил её, забился с ней под стол и там принялся счастливо чавкать.

В кухне повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь хрустом хитина. История была похожа на плохую мелодраму, поставленную очень могущественными и очень жестокими силами.

И тут с люстры раздался вздох. Глубокий, полный эстетической боли.

— О, как же всё это… вульгарно, — произнёс Арамис. Он спустился по своей паутинке, как на лифте, и устроился на краю стола, поправляя невидимый платочек. — Посохи, драгоценности из яиц, битвы стихий… Дешёвый фарс на потребу толпе.

Посмотрел на меня своими золотистыми глазами, в которых светилась многовековая усталость от людских (и не только) страстей.

— Настоящая любовь, мадемуазель, — сказал тихо, с лёгкой презрительной нежностью, — не в огне и не во льде. Она — в тихом, ежедневном подвиге. Когда ты делишь с кем-то последнюю, тощую, невкусную мышь в голодную зиму. И радуешься, что он не голоден. И молчишь о том, что сам остался без ужина.

И он многозначительно, почти нежно, посмотрел под стол, где доносилось довольное похрустывание. На Плюха, который, зажмурившись от блаженства, доедал креветку, забыв обо всех драмах, войнах и конце света.

Я смотрела то на аристократа-паука, то на простодушную летучую мышь под столом, и что-то щёлкнуло внутри. История с огнём, льдом и драгоценностями была страшной. Но история про последнюю мышь в голодную зиму… была почему-то страшнее. И настоящей.

Возможно, наш самый большой козырь вовсе не в магии порядка и не в огненной мощи потухшего дракона. А в этом. В простом, некрасивом, чавкающем под столом единстве. Которое, если разобраться, и было той самой силой, ради которой стоило воевать. Даже с колдуньей, у которой посох с аметистом размером в две головы Плюха.