Глава 28 · Рассказ Дуси

Тишина после отъезда Варфоломеи была громче любого грома. Она висела в доме густым, ледяным саваном, пропитанным запахом дорогих духов и кошмаров. Плюх не выл, а тихонько всхлипывал в своём убежище, будто уже оплакивал нашу участь. Арамис не ткал — неподвижно висел в люстре, как траурный флаг. Даже Чарльз Зубастик не щёлкал зубами — угрюмо молчал в своём углу, излучая металлическую скорбь.

А потом началась Дуся.

Сначала это был тихий, прерывистый стон из тайника. Потом — серия громких, душераздирающих всхлипов, от которых задрожали стекла в буфете. Затем послышался звук, похожий на то, как кто-то швыряет мешки с картошкой об стену. Это была она. Билась головой о каменный фундамент дома в приступе отчаяния, от которого, казалось, треснет сам мир.

Емельян, всё ещё бледный и с ледяной полосой на щеке, только мрачно посмотрел в ту сторону и произнёс: «Твоя очередь. Я… не могу». И ушёл в лес, будто ему нужно было в одиночку сразиться со своими чувствами.

Ну что ж. Пришлось брать ситуацию в свои, слегка трясущиеся, руки. Война войной, а истерику у беременной гигантской ящерицы успокаивать надо.

Я налила себе кружку тётиного чая «Спокойной ночи, или Пусть сосед уснёт навеки» — крепкого, с нотками валерьянки и боярышника. Для Дуси принесла ведро — нет, корыто — с водой и запас стратегических креветок. Подошла к входу в тайник, который теперь больше походил на вход в пещеру плачущего дракона.

— Дуся, — сказала твёрдо, садясь на корточки. — Прекрати. Ты сейчас всё разгромишь, и тогда её усилия по поиску сокровищ сведутся к простому сбору обломков. Не упрощай ей задачу.

Рыдания на мгновение стихли. Из темноты высунулся один огромный, залитый слезами глаз. Он посмотрел на меня, потом на корыто с водой, потом на пакет с креветками. Раздался жалобный, вопросительный звук: «Ыыык?»

— Всё для тебя, — кивнула, высыпая половину креветок в воду. — Но сначала — говори. Всё, что накопилось. Пока ешь.

Это был рискованный план: говорить с набитым ртом — дело неблагодарное. Но, как оказалось, слёзы и креветки — удивительное сочетание для исповеди.

Дуся осторожно высунула голову, взяла одну креветку, грустно её разгрызла и, давясь слезами и хитином, начала. Её речь была не словесной, а скорее потоком образов, чувств и звуков, которые мой мозг, настроенный на архивирование, старательно переводил в связный текст.

«Он был такой… чёрный. Как ночь без звёзд. Но глаза… а-а-ах… (хруст креветки)… глаза как угли. Тёплые. Она его держала на цепи. Изо льда. Он сторожил её сокровища. А сам был самым несчастным сокровищем…»

Она всхлипнула, проглотила и взяла следующую креветку.

«Мы встретились у Чёрного ручья. Я пила. Он пришёл напиться. Посмотрел. Я посмотрела. И… (сопение)… и всё. Он говорил, что я пахну солнцем и яблоками. А он… он пах пеплом и тоской. Мы стали встречаться. Тайком. Когда она улетала на своих ледяных ветрах. Он знал все тропы. Я знала все укромные поляны…»

История лилась, как тот самый ручей, то замедляясь на грустных моментах, то бурля на всплесках счастья. Они прятались в пещерах, грелись друг о друге (Гордон согревал её своим внутренним огнём, она делилась с ним теплом земли). Он рассказывал ей о воле, о полёте без цепи. Дуся — о простых радостях: вкусе сочной капусты, ощущении тёплого дождя на чешуе.

«А потом… (слёзы капали прямо в корыто, как солёная приправа к креветкам)…потом у нас получились яички. Маленькие. Теплющие. Мы спрятали их в старом дупле. Мечтали… (всхлип)… мечтали, как они вылупятся, и мы улетим. Далеко. Где нет ни льда, ни цепей. Станем просто… семьёй».

Она замолчала, глотая воздух и следующую креветку. В глазах плескалась такая глубокая боль, что у меня в горле встал ком.

«Она узнала. Всегда узнаёт. Вернулась раньше. Застала его у дупла. Он пытался… загородить их собой. Но её магия… (Дуся сжала глаза, будто до сих пор чувствуя холод)… она не бьёт. Она… забирает. Жизнь. Тепло. Надежду. Она взяла наши яички… они ещё были тёплые… и просто… провела рукой».

Дуся разжала лапу, показывая, как Варфоломея сжала в кулаке невидимые сокровища.

«И они стали… камешками. Холодными. Красивыми. Мёртвыми. Она вплела их в свою диадему. Сказала: „Спасибо за подарок. Теперь моя красота будет вечной. А ты… будешь помнить“. А его… его избила ледяными плетьми и заковала крепче. Сказала, что если хоть посмотрит в мою сторону, следующей станет моя шкура на её ковёр».

Дуся закончила. Креветки в корыте были съедены. Слёзы текли по её морде беззвучно, большими, тяжёлыми каплями. Она смотрела на меня, и в её взгляде читалась не просто горечь, а вопрос: «Понимаешь теперь? Понимаешь, чего я боюсь? Не за себя. За них».

Я сидела на холодном полу, обняв колени, и чувствовала, как во мне кипит ярость. Не та, что от канцелярской несправедливости. А другая. Глубокая, чёрная, праведная. Превратить жизнь в украшение. Разбить чужое счастье ради собственной сияющей бездушности!

— Она не получит их, — тихо, но очень чётко сказала я. — Не получит. Ни яиц. Ни Гордона. Ничего. Она уже всё забрала, что могла. Теперь — наша очередь!

Дуся медленно кивнула. Она уткнулась мокрой мордой мне в плечо (что чуть не сбило меня с ног) и издала тихий, сдавленный звук — что-то вроде «спасибо».

Мы сидели так некоторое время — огромная, плачущая ящерица и маленькая, полная решимости ведьмочка в лягушачьем халате. А потом где-то наверху, в кружевах, Арамис тихо вздохнул:

— Какая пошлость. Превращать любовь в бриллианты. Настоящие драгоценности, мадемуазель, не сияют. Они тёплые. И иногда немного пахнут креветками.

И в этот раз я с ним была полностью согласна.