Глава 4 · Правда

— Вы… вызывали, магистр, — тихо сказала я, вспомнив про всё ещё мигающую алую сову на стене.

— Вызывал? Ах, да, конечно! — хлопнул себя по лбу с такой силой, что, казалось, вот-вот оставит вмятину. — Совсем из головы вылетело в пылу научного спора! Мне срочно нужен… отчёт! Да! Отчёт о… о потреблении чернил в нашем отделе за прошлый квартал! Срочно! Прямо сейчас!

Медленно перевела взгляд с него на рыдающую Лирель, с Лирель на валяющуеся под столом дамские панталоны (шёлковые, явно не Сирила), потом снова на него.

— Отчёт о чернилах, — повторила без интонации. — Прямо сейчас. В то время как в архиве ваша супруга…

— Ничего страшного! — перебил он, ещё больше повышая голос. — Элодия всё понимает! Наука не ждёт! Так что беги, Майя, не мешай нам… то есть, не задерживай нас! Время, знаешь ли, деньги. Скажи жене, что я занят!

В его голосе звучала отчаянная, непередаваемая мольба: «Ради всех магических артефактов, просто уйди и закрой за собой дверь!».

— Вы предлагаете мне соврать вашей супруге? — холодно осведомилась я.

Тишина в кабинете сгустилась до консистенции холодного киселя. Даже Гордый Гарольд перестал посапывать. Сирил замер, его лицо начало менять цвет от фарфоровой бледности к нездоровому пурпуру. Казалось, внутри него лопнула тонкая перегородка, сдерживавшая панический страх, и на её месте тут же вырос дикий, истерический гнев. Его взгляд метнулся от меня к двери, за которой стояла смерть с рыжими волосами и в платье от кутюр.

— Да! — прошипел, сделав шаг ко мне. Фиалковые глаза сузились до щелочек, а голос сорвался на неприятный, сдавленный визг. Слюна брызнула из уголка его рта. — Ты слышала, что я сказал⁈ Ты — архивариус! Твоя работа — молчать, подбирать бумажки и выполнять приказы! А не задавать идиотские вопросы! Сейчас же выйди и скажи, что я на важном совещании! Занят! Недоступен!

Он был так близко, что чувствовала на себе запах дорогого одеколона с нотами амбры, перемешанной со сладковатым, отвратительным духом паники.

— Но…

— НЕТ «НО»! — шеф буквально выплюнул эти слова, и мелкие капли оросили мой подбородок. Фууу. — Или ты забыла, кто подписывает твои скромные, но всё же необходимые тебе для выживания отчёты о премиях? Кто решает, будешь ли ты в следующем месяце изучать мхи или, скажем, чистить отхожие места в королевских конюшнях⁈ ИДИ!

Негодяй вытянул руку и ткнул пальцем в сторону двери. Палец ходил ходуном. Всё его тело тоже дрожало от униженной ярости, от осознания собственной трусости и беспомощности. Это был не начальник, отдающий приказ, а загнанный в угол хорёк, огрызающийся на единственное существо, которое не могло дать сдачи.

Что-то во мне ёкнуло и затихло. Не страх. Скорее, ледяное разочарование. О, я прекрасно помнила, кто он. Помнила, как месяц назад руководитель «забыл» подписать мою заявку на новые перья, и неделю писала рапорты обглоданной вороньей вонючкой. Помнила его язвительные комментарии о моей «милой деревенской простоте».

Я отвела взгляд от его перекошенного лица к Лирель. Девушка смотрела на него не с обожанием, а с оторопью и растущим ужасом. Видимо, её гений чистой росы в гневном припадке был не так привлекателен.

Я осталась стоять посреди кабинета, вытирая тыльной стороной ладони подбородок. В ушах звенело. Горло сжалось. Сейчас он там будет юлить, лгать ей в лицо, а я… я стану соучастницей. Молчаливой свидетельницей, которая промолчала. И завтра, и послезавтра, и всегда — я буду знать, что промолчала, потому что испугалась хорька в бархатных штанах.

Сирил, не дождавшись мгновенного повиновения, фыркнул, с силой поправил съехавший камзол и, оттолкнув меня плечом, сам рванулся к двери. Распахнул её с таким видом, будто выходил на трибуну для героической речи, а не пробирался на эшафот.

— Ступай! — прошипел грозно.

Я вышла из кабинета. Подошла к его супруге. Она стояла, скрестив руки на груди, и ждала. Её лицо было непроницаемой маской. Мой язык прилип к нёбу. Ноги стали ватными. Но я заставила себя открыть рот и произнесла:

— Простите, господин Либен… — выдавила из себя, и голос прозвучал хрипло и чуждо. — В данный момент… занят.

Я сглотнула. Какая же эта ложь мерзкая на вкус! Горькая, как полынь, и липкая, как патока.

— Занят тем, что… — совесть забарабанила тапками по душе.

Нельзя так. Женщина ни в чем не виновата. Она не заслуживает того, чтобы этот пакостный чешуйчатый таракан позорил ее, крутя романы с красотками буквально у всех на виду.

Гнев — чистый, праведный и безумно глупый — поднялся во мне пузырями, как вода в кипящем котле. Он выжег остатки страха, припечатал язык к нёбу, а потом сорвал его с места.

— Он занят тем, что изменяет вам! — выпалила яростно и замерла, в силах лишь хлопать глазами.

Ой, что теперь будет…