Глава 31 · Кража яйца

Язык, предательски опередив мозг, выдавил:

— Ты… пахнешь дном архивного ящика. То есть, дымом. И чернилами.

Глаза Емельяна, эти серые, насмешливые, пронзительные глаза, сузились. Уголок его рта дрогнул.

— А ты, — парировал тихо, голос прозвучал низко и как-то по-новому, — пахнешь отчаянием архивного клерка в конце квартала. И креветками. Всегда креветками.

Но он не отпускал. Пальцы всё ещё сжимали мои руки. Воздух между нами казался густым, как мёд, и таким же сладким от опасности и чего-то невысказанного. В эту секунду не существовало ни Варфоломеи, ни яиц, ни войны. Были только его руки, его запах и дурацкая фраза про креветок, от которой хотелось то смеяться, то провалиться сквозь землю.

Он первым опомнился. Медленно, будто против воли, разжал пальцы и отступил на шаг, нарушив заклинание.

— На сегодня хватит, — сказал, и голос снова стал обычным, немного хрипловатым. — Иди, накорми своё отчаяние чем-нибудь, кроме креветок. Завтра… продолжим. Связи — штука сложная. Иногда они запутываются.

Он развернулся и ушёл в лес, оставив меня стоять на поляне с бешено колотящимся сердцем, с запахом дыма и чернил в ноздрях и с глупой, неотвязной мыслью: а что, если самая сложная и опасная связь во всём этом лесу — только что возникла между нами?

Война — делу время, а детям — потеха. Особенно если эти дети — неугомонное лесное отродье, чьи уши ловят каждую сплетню, а лапы чешутся от желания принять участие во всём, что пахнет приключением и запретом.

Наш «штаб» был настолько поглощён подготовкой к армагеддону, что просмотрел диверсию на внутреннем фронте. Пока мы с Емельяном осваивали «магию связей», дед Ефрем доводил до ума фальшивые яйца, а Дуся не отходила от кладки, в лесу зрел маленький, пушистый заговор.

Инициативная группа состояла из:

1. Енота Котофея — стратега и специалиста по взлому замков (читай: крышек на мусорных бачках).

2. Двух лисят, Шустрика и Юлы — разведчиков и мастеров по отвлечению внимания.

3. Бельчонка Стрелки — специалиста по высотным работам и панической сигнализации.

Их план, почерпнутый из обрывков взрослых разговоров, был гениален в своей простоте: «Большая чешуйчатая мама в беде! Злая тётя в белом хочет украсть её детишек! Мы должны спасти яички и перепрятать их!» Логика дошкольника не знала преград, таких как «гигантская ящерица» или «могучая колдунья».

Они выбрали момент, когда Дуся, измученная волнением, на минуту задремала, прикорнув головой на пороге тайника. Дед возился в сарае, я и Емельян были на поляне, а Плюх и Арамис наблюдали за нами из окна, забыв про тыл.

Диверсия началась с тоннеля. Не думая о стратегической глубине, енот и лисята начали рыть под фундаментом с западной стороны, где земля была рыхлой от старых корней. Работа кипела, земля летела, а бельчонок наверху подавал сигналы стрекотанием.

Их целью была кладовая, где, по их сведениям, и находились «детки». Просчитавшись с курсом, они вылезли прямиком… в кухню. Из-под половицы у печки.

Первой жертвой пала полка с банками тётиного варенья. Лисёнок Юла, вынырнув как чёрт из табакерки, зацепился хвостом за ножку стола. Стол качнулся. Банки, как в замедленной съёмке, поплыли вниз. Грохот был сравним с падением картотеки. Малиновое, вишнёвое и смородиновое варенье устроили на полу трибуну в стиле абстрактного экспрессионизма, а липкие брызги достигли потолка.

— Тихо! — прошипел Котофей, уже успевший открыть сахарницу и набить щёки.

Но тихо не стало. Бельчонок Стрелка, перебираясь по занавескам, чтобы осмотреться, запутался в кисее и, завизжав, снёс весь карниз вместе с тюлем. Облако пыли и ткани накрыло Шустрика, который от неожиданности прыгнул прямиком в открытый буфет и увяз в кастрюлях.

Хаос достиг апогея, когда Котофей, пробираясь к кладовке, наткнулся на корзину. Ту самую, где мирно посапывали наши фальшивые яйца, одобренные печатью. В полумраке, в аромате варенья и паники, они показались ему самыми настоящими.

— Нашёл! — торжествующе прошептал он, схватив одно яйцо (как назло, то самое, что отличалось особой прыгучестью). — Бежим!

Банда, бросив на произвол судьбы заляпанный вареньем Шустрика и закутанного в тюль Стрелку, ринулась назад в тоннель, унося трофей. Их отход прикрывал Котофей, на ходу стаскивая со стола полбуханки хлеба.

Мы с Емельяном, услышав грохот, примчались в дом как раз в тот момент, когда из дыры у печки исчезал пушистый полосатый хвост. Картина, представшая нам, стоила того, чтобы её описать в стихах. Кухня выглядела так, будто здесь прошлась не банда дошкольников, а очень неопрятный ураган с пристрастием к консервации.

— Что… — начала я, но меня прервал вопль Плюха с люстры:

— Варенье! Моё будущее варенье! Разграблено! Опустошено! Я чувствую липкую смерть!

Арамис, брезгливо цепляясь за уцелевшую гардину, изрёк:

— Эстетика хаоса… перешла все допустимые границы. Это уже не быт, это… постмодернизм отчаяния.

Но хуже всего было то, что корзина с фальшивками стояла полупустая. Недоставало одного яйца.

— Дети, — мрачно констатировал Емельян, осматривая лаз. — Лесные. Наслушались. Унесли «сокровище».

Мы бросились в погоню, но было уже поздно. На опушке, недалеко от поляны, мы нашли место «спасения». Банда в полном составе сидела в кругу. Фальшивое яйцо лежало на пне. Енот Котофей, с важным видом шамана, тыкал в него палкой, приговаривая:

— Освобождаю тебя от злых чар! Будь свободен, птенчик!

Лисята прыгали вокруг в ожидании чуда. Бельчонок качался на ветке над головой.

— Нет! Стой! — закричала я, но было поздно.

Палка коснулась скорлупы.