Глава 32 · Это противозаконно!

Яйцо, уже и так заряженное моей магией одобрения и жаждой активности, восприняло это как команду «Пуск!».

Оно не просто раскрылось. Оно взорвалось. Не огнём, а весельем.

Сначала громко щёлкнуло. Потом из него вырвался столб конфетти всех цветов радуги, смешанного с перьями (щедрый вклад Арамиса). Липкий, нетоксичный, но невероятно цепкий клей брызнул во все стороны. А затем в воздух поднялось облако перцового порошка, смешанного с блёстками, которое, к счастью, рассеялось, не долетев до детей.

Взрыв был скорее шумным и живописным, чем опасным. Но эффект! Котофей, стоявший ближе всех, оказался облеплен конфетти и перьями с ног до головы, похож на побелевшего от ужаса и праздника йети. Лисята чихали, выплёвывая блёстки. Бельчонок от неожиданности свалился с ветки прямо в куст папоротника.

На секунду воцарилась тишина, нарушаемая только чиханием и тихим шуршанием оседающего конфетти. Потом раздался наш смех — нервный, снявший напряжение.

Но он замер на полуслове.

Из чащи леса, прямо напротив поляны, на нас смотрели два огромных, холодных, жёлтых глаза. Они не мигали. В них не было ни удивления, ни смеха. Только плотоядный, оценивающий интерес.

Котофей, ещё весь в перьях, замер с открытой пастью. Лисята прижались друг к другу. Бельчонок затих в папоротнике.

Глаза медленно мигнули и скрылись в темноте, не издав ни звука. Но в воздухе повисло ощущение — за нами наблюдали. И наблюдатель явно не собирался аплодировать нашему фейерверку.

Емельян нахмурился, отодвигая меня за спину.

— Не Гордон, — тихо сказал он. — Но и не друг. Разведка. Её разведка.

Детская диверсия обернулась не просто хаосом. Она высветила нас, как прожектором. И привлекла внимание кого-то очень большого, очень холодного и совсем не заинтересованного в конфетти.

После провала детской диверсии и появления жёлтых глаз из чащи в воздухе запахло не просто опасностью, а чем-то методичным и неизбежным. Варфоломея не штурмовала дом. Она его душила. И выбрала для этого самую изощрённую пытку — бытовую.

Экстренный совет было решено провести в самой укреплённой точке нашей обороны. Дед Ефрем был непреклонен.

— В сторожку! — скомандовал он, хватая свой заварочный чайник и пачку печенья «Зверобой». — Там и поговорим.

Мы — я, Емельян, Плюх (дрожащий клубочек на моём плече), Арамис (примостившийся на моей голове, как изысканный, но тяжёлый берет) и дед — втиснулись в дедову каморку. Чарльз Зубастик, из чувства солидарности, прислонился к наружной стене, на всякий случай щёлкая зубами.

— Так, — начал дед, разливая чай по кружкам с надписями «Санэпидемнадзор». — Она не дура, понимаете? Лобовой атаки не будет. Она жжёт исподтишка. Низкими вибрациями.

— Какими ещё вибрациями? — спросила я, отпивая чай, который на вкус напоминал здоровый сон и лёгкую потерю бдительности.

— А ты не заметила? Родник у мельницы помутнел. Вода горчит. Это она портит жилу. Тля на смородине — вся листва в дырьях, будто кружево голодное. Яблони цвести перестали — бутоны чернеют и осыпаются. А у барсучихи в норе молоко у кормящей пропало! — дед шлёпнул ладонью по колену. — Это всё она! Наводит уныние на местность! Создаёт неблагоприятную экологическую обстановку!

Емельян мрачно кивал, сидя на запасной кадушке.

— Классика. Выморить, вынудить сдаться или уйти. Без крови, но эффективно.

— И самое ужасное, — проскрипел Плюх, зарываясь носом в мой воротник, — у меня пропало желание паниковать! Я чувствую лишь… тоску! Это конец! Она убивает во мне личность!

Арамис вздохнул:

— Эстетика запустения… как же это вульгарно. Портится вид.

Я слушала и чувствовала, как во мне закипает знакомое, праведное канцелярское бешенство. Портить воду? Вредить сельскому хозяйству? Нарушать экологический баланс? Это ж…

— Это противозаконно! — вырвалось у меня. Все взгляды уставились на меня. — Ну серьёзно! У неё есть на это разрешительные документы? Лицензия на порчу водных ресурсов? Санитарно-эпидемиологическое заключение о безопасности её магических… эмиссий? Декларация соответствия на тлю?

Воцарилась тишина. Дед замер с кружкой на полпути ко рту. Арамис перестал поправлять невидимый галстук. Даже Плюх высунул голову.

— Ты о чём? — хрипло спросил Емельян.

— Я о том, что мы должны составить акт! — воскликнула, вскакивая (и чуть не стукнувшись головой о низкий потолок). — «Акт об осмотре территории и выявленных нарушениях природоохранного законодательства, санитарных норм и правил содержания лесного фонда». С приложениями! Фенологическими наблюдениями! Свидетельскими показаниями барсучихи! Мы задокументируем каждый её проступок! Создадим дело!

Все смотрели на меня, как на сумасшедшую. Но не как на опасную сумасшедшую, а как на… интересную погоду.

— И что, — медленно проговорил дед, — ты этот акт ей под нос сунешь? «Уважаемая Варфоломея, вы оштрафованы за несанкционированное разведение тли»?

— А почему бы и нет? — вдруг сказал Емельян. И он… рассмеялся. Коротко, хрипло, но искренне. — У неё действительно нет на это разрешительных документов! Она считает себя выше любых законов, кроме своих. А что, если мы встретим её не магией, а… бюрократией? Предъявим ей, что она нарушитель? Что её действия незаконны с точки зрения… — он искал слово.

— С точки зрения Лесного Кодекса и здравого смысла! — подхватила я, чувствуя, как идея зажигает меня изнутри. — Мы создадим видимость, что мы — официальные лица. Что этот лес — под юрисдикцией… ну, скажем, Совета Старейшин Деревьев! И мы требуем прекратить безобразие!

Даже Арамис заинтересованно приподнял бровь.

— Борьба с вандализмом через регламент… Это… неожиданно изящно. В своём роде.

Мы уже начали планировать, кто какую часть акта будет заполнять (Плюх, скрепя сердце, согласился отвечать за «протокол панических настроений среди местной фауны»), как вдруг случилось нечто.

В форточку под потолком с диким визгом влетел пушистый комок. Это был Плюх, который по нашему плану стоял на страже на крыше.

— Она! — захлёбывался он, врезаясь мне в грудь. — Она тут! Она не идёт! Она… отражается! Всюду! Везде!

Мы высыпали из сторожки, забыв про акты и тлю.

И увидели.

Мир изменился. Он был полон ею. В каждой луже после вчерашнего дождя, даже в самой маленькой, мерцало не небо, а её холодное, прекрасное лицо с тонкой усмешкой. В стёклах окон дома, в оставленной на скамейке ложке, в отполированном боку лейки — везде. Десятки, сотни Варфоломей смотрели на нас с безмятежным, всепроникающим высокомерием. Они не двигались. Просто были. Как будто сама реальность покрылась ледяной росой её отражений.

Я застыла, глядя на свою собственную трясущуюся руку, в ногте которой, как в крошечном зеркальце, улыбался её холодный глаз.

Она не шла. Она уже была здесь. Повсюду. И её молчаливый, всевидящий смех был страшнее любого грохота.