Глава 33 · Отражения

Тишина после зеркального вторжения была хуже любого шума. Она была звенящей, насыщенной десятками пар ледяных глаз, которые смотрели на тебя из каждой блестящей поверхности. Даже закрыв глаза, я чувствовала их взгляд на коже — холодный, липкий, как паутина изо льда.

А потом отражения заговорили.

Не громко. Шёпотом. Таким тихим, что он проникал прямо в череп, минуя уши. И у каждого был свой, особый кошмар.

Из лужицы у крыльца её лицо, искажённое насмешкой, прошипело мне прямо в мозг: «Зачем бороться, мышка? Твоё место — в пыльной конторе, с мхами и отчётами. Ты создана для скуки. Здесь ты — просто ошибка в системе».

И я увидела. Не просто образ — почувствовала запах пыли и старых чернил, услышала скрип пера и тихий смех Сирила за дверью. Ощутила ту самую, знакомую, смиренную тоску от бессмысленной работы. Это было так реально, что перехватило дыхание.

Рядом Емельян застыл, уставившись на блик на лезвии топора. Его лицо стало каменным, но в глазах бушевала буря. Я знала, что он видит: не отражение, а клетку. Ледяную, сверкающую, и себя в ней — в драконьем облике, но с опущенными крыльями, с цепью на шее. И её голос, ласково-шипящий: «Мой Эмбер. Мой потухший огонёк. Ты ведь устал от этой комедии? Вернись. Будет, как прежде. Только ты… и я».

По дому прокатилась волна паники. Плюх, увидев своё отражение в начищенной медной кружке (где он был завёрнут в паническую смирительную рубашку из бюрократических лент), завизжал нечеловеческим голосом и ринулся под печь, но даже оттуда доносился её шёпот: «Бесполезно. Тебя всё равно рассортируют».

Арамис, обычно непоколебимый, срывал с люстры свои кружева, пытаясь закрыть ими стёкла, но отражения проступали сквозь тончайшую паутину. «Искусство? — смеялась она. — Паутина для мух. Как трогательно»

Чарльз Зубастик яростно метался по кухне, щёлкая зубами по каждой блестящей поверхности. Он клюнул собственное отражение в пузатом чайнике, отчего тот с грохотом покатился по полу, но лицо колдуньи тут же всплыло в столовой ложке. «Железный дурак. Я переплавлю тебя на булавки».

Дуся, запертая в тайнике, издавала глухие, полные ужаса рыки — ей, наверное, показывали снова и снова, как её яйца превращаются в бездушные камни.

Это было хуже любой физической атаки. Они не ломали стены — они ломали дух. Вытаскивали наружу самые потаённые страхи и подавали их на блюдечке изо льда.

В голове гудело, щёки горели от стыда и бессилия. Я сжала кулаки, и ногти впились в ладони. Эта… эта беспардонность! Вломиться без спроса, не просто в дом, а в головы! Устроить персональный ад для каждого! Без разрешения! Без утверждённого графика!

Во мне поднялась волна ярости. Не страха, не отчаяния, а чистой, неподдельной, канцелярской ярости за нарушение всех мыслимых и немыслимых правил.

— Довольно! — крикнула я, и голос сорвался, но прозвучал на удивление громко. — Это непорядок! Здесь нет… штатного расписания для кошмаров! Нет регламента психических атак! Нет утверждённых инструкций по доведению до истерики!

Я не думала о магии. Я думала о хаосе. О том, как всё пошло наперекосяк, как её ледяной беспредел нарушил все внутренние правила моего мира. И моя магия, та самая, что любила раскладывать всё по полочкам, отозвалась на этот внутренний вопль о справедливости.

Это не было заклинание. Это был импульс. Взрыв протеста против беспорядка.

Из моей сжатой в кулак руки вырвалась не вспышка света, а… волна. Невидимая, но ощутимая. Волна порядка. Той самой, что возвращает на место сдвинутые бумаги и заставляет треснувшую чашку хотя бы стремиться к целостности.

Волна прокатилась по дому.

И на секунду — всего на одну, хрупкую секунду — все зеркала, все лужицы, все блики дрогнули.

Лицо Варфоломеи поплыло, исказилось и… исчезло.

Вместо него в луже у крыльца отразилась наша кухня. Не искажённая страхом, а обычная. С разбитой банкой варенья на полу (увы, это уже было реальностью), с котлом на печи и с тёплым светом из окна. В медной кружке мелькнул не связанный Плюх, а он сам, мирно спящий клубочком на моей старой кофте. В ложке — не её усмешка, а отражение Арамиса, гордо взирающего на своё новое кружево.

А в большом зеркале в прихожей… отразилась Дуся. Не в ярости и не в страхе. Она сидела в своём тайнике, обложенная тёплыми камнями, и с нежностью, граничащей со святостью, смотрела на три перламутровых яйца. От неё исходило такое сияние спокойной материнской силы, что даже отражение согревало душу.

Картинка держалась миг. Потом зеркала снова потемнели, и в них вернулись её глаза. Но что-то изменилось. Её безупречная улыбка дрогнула. В тех ледяных глубинах мелькнуло не раздражение, а… удивление. Любопытство. Как будто она увидела не ожидаемое отражение страха, а нечто совершенно иное. Неподконтрольное.

Её губы в зеркале над камином шевельнулись без звука, но я прочитала по ним:

'Интересно…

И связь оборвалась.

Зеркала, лужи, все блики разом потухли, стали просто стеклом, водой и металлом. Давящая тишина сменилась обычной, домашней. Пахло чаем, пылью и страхом, который начал потихоньку рассеиваться.

Я стояла, тяжело дыша, всё ещё чувствуя, как по руке бегут мурашки от выброшенной энергии. Емельян смотрел на меня. В его глазах не было насмешки. Было что-то тяжёлое, невысказанное. Уважение? Измерение?

Плюх выполз из-под печи.

— Ч-что это было? — проскрипел он. — Она… она ушла? От нашей… кухни испугалась?

Арамис, поправляя растрепанные кружева, изрёк:

— Хм. Отразить атаку на психику демонстрацией… быта. Неэстетично, но, надо признать, эффективно. У неё, видимо, аллергия на подлинное тепло.

Я не ответила. Я смотрела на свои руки. Они всё ещё дрожали. Но не от страха. От понимания. Я только что не силой, не хитростью, а просто… порядком — дала ей сдачи. Показала ей не наши кошмары, а нашу реальность. Наш дом.

И её это… заинтересовало. Что, как начинала подозревать, могло быть даже опаснее, чем её гнев.