Глава 34 · Гордон

После зеркальной атаки в доме воцарилась нервная, вымотанная тишина. Казалось, даже пылинки боялись шелохнуться, чтобы не вызвать новый призрак в ближайшей поверхности. Мы сидели на кухне, пили тот самый чай «Спокойной ночи» и молча переживали каждый свою встряску. Даже Плюх не ворчал — он тихо скулил у меня на коленях, изредка вздрагивая.

И тут раздался стук. Не в дверь. По крыше. Глухой, тяжёлый, скребущий. Будто кто-то огромный и неуклюжий пытается осторожно постучаться в небо.

Мы замерли. Емельян мгновенно погасил свет жестом. В темноте стук стал ещё выразительнее. «Шкр-шкр-шкр… тук-тук».

Из тайника донёсся тихий, тревожный звук — Дуся проснулась.

Стук повторился, настойчивее. И тогда снаружи послышался голос. Низкий, хриплый, полный такой тоски, что мороз пробежал по коже даже после зеркальных видений.

— Дуся… Дульсинея… это я.

Гордон.

Мы с Емельяном переглянулись в полумраке. Он медленно кивнул, подошёл к окну и слегка раздвинул занавеску. Я присоединилась.

На фоне звёздного неба, наклонив к крыше огромную голову, сидел ящер. Чёрный, как смоль, с переливами тёмного пурпура на мощных складках кожи. Его рога были похожи на корни древнего дуба, а глаза горели в темноте не огнём, а каким-то глубоким, алым страданием. Он был огромен, величествен и бесконечно несчастен. И осторожно водил кончиком хвоста по гонтам крыши, издавая тот самый скребущий звук.

Окно тайника, укреплённое решёткой, распахнулось. Высунулась Дуся. Её огромные глаза, полные слёз, встретились с его.

— Гордон… — прошептала она, и её шёпот был слышен сквозь стёкла. — Ты… как ты посмел? Она убьёт тебя.

— Она и так убивает меня каждый день, — его голос был похож на отдалённый раскат грома, приглушённый печалью. — С каждым взглядом, каждой цепью… и каждым камнем в её диадеме, в котором застыл наш первый сын.

Дуся всхлипнула.

— Я чувствовал, — продолжал Гордон, прижимаясь огромной щекой к стене у её окна. — Чувствовал, как снова затеплилась жизнь. Наша жизнь. Я боялся дышать, чтобы не выдать тебя. А сегодня… сегодня она вернулась злее. И я понял — она знает. Или догадывается. Я не могу… больше не могу сидеть сложа когти.

— Что ты можешь сделать? — голос Дуси дрожал. — Она твоя хозяйка. Ты связан.

— Я связан до тех пор, пока мне есть что терять, — прошептал так тихо, что мы едва расслышали. — Но если она попытается забрать их… наших птенцов… у меня не останется ничего. А мужчина, которому нечего терять, страшная сила, Дульсинея. Я сдеру с неё эту диадему. Растопчу ледяные замки. Умру, но не отдам им!

Он говорил не с пафосом, а с леденящей душу уверенностью обречённого. Это была не клятва — это был приговор самому себе.

Дуся разрыдалась. Тихо, безнадёжно. Её слёзы капали вниз, на подоконник.

— Не надо умирать… — всхлипывала она. — Мы… мы придумаем что-нибудь… Они прячут… девочка-ведьма… и Эмбер…

При этом имени Гордон вздрогнул, и его взгляд метнулся к нашему тёмному окну. Он, должно быть, знал, что мы здесь. Видел.

— Эмбер, — произнёс с горьким пониманием. — Он тоже попробовал. И проиграл. Спрятался. Не уповай на потухший огонь, душа моя.

В этот момент я услышала, как Емельян, стоящий сзади, сжал кулаки. Раздался тихий, сухой хруст — не костяшек, а будто лопнувшей сухой ветки. И в темноте, на мгновение, вспыхнули и погасли крошечные, алые искры, посыпавшиеся с его сжатых пальцев на пол.

Он бормотал что-то себе под нос, такое тихое, что я уловила лишь обрывки:

— … дурак… такой же дурак… как и я тогда… верил, что можно… всё оборвать ценой всего…

Его голос был полон такой яростной, направленной внутрь себя боли, что мне стало физически нехорошо. Мужчина смотрел на Гордона не как на врага или союзника. Он смотрел на него как на зеркало. На своё собственное, недавнее отражение.

Гордон снова повернулся к Дусе.

— Я не могу остаться. Она почует. Но я буду рядом. В самой глубине леса. И когда она придёт… — не договорил. Просто коснулся кончиком носа её морды через решётку, нежно, как это может сделать лишь существо, способное раздавить дуб одним движением. — Береги их. И себя.

Он оттолкнулся от крыши, и громадная тень на мгновение закрыла звёзды. Тихий взмах крыльев — и ящер растворился в ночи, будто его и не было.

Дуся ещё долго смотрела в пустоту, а потом тихо захлопнула ставни.

В кухне было темно и тихо. Искры на полу погасли. Плюх наконец перестал дрожать и уснул тяжёлым, нервным сном.

Я стояла у окна, глядя на звёзды, которые снова были просто звёздами, а не отражением в чьих-то глазах. И слышала за спиной тяжёлое, ровное дыхание Емельяна. Дыхание человека — дракона? — который только что увидел призрак своего прошлого и сжёг себе ладони, чтобы не крикнуть вслед: «Я понимаю».

«Как и я тогда», — прозвучало у меня в голове.

Что значило это «тогда»? Какая именно глупость? Попытка сбежать? Или попытка сразиться? И чем она закончилась?

Я не обернулась. Не спросила. Некоторые раны лучше не трогать, особенно когда они ещё сыплют искрами. Но теперь знала — наша маленькая война за три яйца была лишь частью чего-то большего. Старой, застарелой драмы, где все актёры были изранены, а сцена была залита слезами и пеплом.