Глава 40 · Лучшее

Оставить его одного после такого признания было бы преступлением. Даже если он этого хотел. Даже если считал себя трофеем, магнитом для беды и прочими нелестными эпитетами. Мой внутренний архивариус подняла бунт: «Дело не закрыто! Показания неполные! Нужны уточняющие вопросы!».

Я бросилась вслед, не обращая внимания на ворчание деда («Пусть протрезвеет сначала!») и визг Плюха («Не ходи! Он в депрессии! Это заразно!»). Выскочив из розового портала обратно в наш мир, огляделась. Туман начал редеть, но лес всё ещё был окутан молочной дымкой.

Куда он мог пойти? Не в дом — там зеркала и воспоминания. Не в сарай с элем — дед, наверное, соврал про эль, чтобы его не искали. Тогда — куда?

И я вспомнила. Горячий источник. Небольшое озерцо с парящей водой на опушке, куда мы однажды за грибами забредали. Он сказал тогда, что это место силы, но грустной. «Как баня для того, кто забыл, как париться».

Я побежала. Не думая о призраках в тумане, о возможных ловушках. На мне были только домашние тапочки с помпонами (те самые, которые не летали), и они отчаянно шлёпали по мокрой траве, цепляясь за корни.

Источник нашла по струйке пара, пробивавшейся сквозь туман. И по фигуре, сидевшей на корточках у самой воды. Емельян. Он не пил эль. Просто смотрел в парящую, тёмную гладь, и его лицо в отражении было искажено такой немой, концентрированной ненавистью, что у меня перехватило дыхание.

Мужчина услышал моё приближение, но не обернулся.

— Уходи, Майя, — сказал тихо. — Ты не должна этого видеть. Меня.

— Уже вижу, — ответила я, подходя ближе и садясь на мокрый камень рядом. — И ничего страшного. Выглядишь, как обычно. Мрачно и небритой.

Он фыркнул, но это не было смехом.

— Зачем ты пришла? Услышать, как великий дракон Эмбер плачет в подушку? Узнать детали? Как она поцелуями вытягивала из меня силу? Как я сперва гордился — моя мощь питает её красоту, наш союз? А потом стал замечать, что слабею. Что мои чешуйки тускнеют. Что огонь внутри гаснет. И как я, вместо того чтобы сжечь всё дотла, струсил. Придумал заклинание. Не чтобы победить. Чтобы спрятаться. Опустился до этого… — с отвращением махнул рукой на своё отражение. — До человеческого обличья. До смотрителя. До шуток про грибы.

— Значит, все мои шутки про «лесника» тебя так забавляли? — спросила я, и голос предательски дрогнул. — Ты всё это время просто… посмеивался над глупой девчонкой, которая верит в сказки?

Он наконец повернул ко мне голову. Его глаза были красными, но не от слёз. От бессонницы и внутреннего жара, который не мог вырваться наружу.

— Забавляли? — произнёс это слово, будто пробуя его на вкус. — Майя, они были… глотком воздуха. Первым по-настоящему тёплым, что я почувствовал за последнюю сотню лет. Ты со своей бюрократией, с твоими попытками навести порядок в живом хаосе, с твоими дурацкими тапочками… — посмотрел на мои ноги, и уголок его рта дёрнулся. — Ты была… реальной. Не сделкой. Не ресурсом. Не трофеем. Просто… человеком. Который почему-то не боялся меня дразнить.

Он отвернулся, снова глядя на воду.

— И это самое страшное. Потому что теперь, когда она пришла, я боюсь не за себя. Я привык быть трофеем. Я боюсь, что она увидит тебя. Увидит это… тепло. И захочет его погасить. Или превратить в ещё одну ледяную безделушку. И из-за меня.

Мы сидели молча. Пар от источника окутывал нас влажным, живым одеялом. Вода тихо булькала, будто пыталась что-то сказать.

— Ты не магнит для беды, — наконец сказала я. — Ты… свидетель. И теперь — союзник. Мы все здесь не от хорошей жизни. Меня уволили. Дуся — из-за несчастной любви. Плюх — потому что паникёр. Арамис — эстет в глуши. Чарльз — потому что ему нравится кусаться. Мы все — сбежавшие. Или спрятавшиеся. И теперь у нас общая проблема. Твоя бывшая. Которая, между прочим, ещё и бывшая жена моего деда-сторожа. Какие, к лешему, шансы?

Он снова фыркнул, на этот раз с едва уловимым намёком на нормальную усмешку.

— Астрономически ничтожные.

— Вот видишь. Так что хватит ныть. Встаём, отряхиваемся. У нас план «Подстава» с одобренными яйцами, барсук-медбрат, портал в сортире и… — запнулась, ища что-то действительно весомое, — … и моя магия, которая умеет ставить печати на всём, включая твоё самобичевание. Идём.

Я протянула ему руку. Он смотрел на неё, потом на моё лицо, потом снова на руку. В его глазах шла борьба. Между привычкой к саморазрушению и… чем-то другим. Чем-то, что пахло дымом, чернилами и глупой надеждой.

Емельян медленно поднял свою руку, но не взял мою. Просто коснулся её кончиками пальцев. От его прикосновения побежали мурашки.

— Лучшее за сто лет, — повторил он шёпотом.

И в этот самый момент мир вокруг взорвался звуком.

Не магическим. А живым, диким, пронзительным. С ближайших сосен с громким хлопаньем крыльев сорвалась целая стая ворон. Они не просто улетали — они неслись, как угорелые, в сторону нашего дома, громко, тревожно, почти истерично каркая. Их карканье было похоже на надрывные крики: «Тревога! Тревога!»

Мы вскочили одновременно. Все личные драмы, все признания были мгновенно сметены этим животным, всеобщим страхом.

Емельян встретился со мной взглядом. В его глазах не осталось ни ненависти, ни сомнений. Только знакомая, стальная решимость.

— Она здесь, — просто сказал мужчина. — Или её авангард. Пошли.

И мы побежали обратно к дому, к нашим, к нашему абсурдному, хрупкому, живому хаосу, который кто-то снова решил потревожить. Но на этот раз мы бежали вместе. И мои тапочки отчаянно шлёпали по земле, пытаясь поспеть за его длинными шагами.