Глава 42 · Яйцо

Тишина после вороньего хора была липкой, как смола. Она вливалась в уши, давила на виски. Мы замерли на своих позициях, словно игроки в страшной, смертельной статуе. Емельян стоял у окна, за которым уже вился не туман, а лёгкая, не по сезону, изморозь. Его руки курились теперь двумя тонкими струйками серого дыма. Чарльз у порога сортира издавал едва слышное, угрожающее поскрипывание — звук туго натянутой пружины. Даже Бенедикт перестал ворчать и лишь нервно постукивал когтем по своей незаконченной баррикаде.

Я стояла у входа в гостиную, где на камине лежали фальшивые яйца-ловушки, и пыталась дышать тише. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в ушах. Где же она? Почему не входит? Что затихла? Эти вопросы гонялись по голове, как белки в колесе.

И тут из-за печки, из самого сердца нашего убежища — из карманного измерения — донёсся звук. Сначала — тонкий, испуганный визг Плюха. Не его обычный панический писк, а визг настоящего, животного ужаса. А следом — тихий, но отчётливый, сухой…

Треск.

Звук был похож на ломающуюся веточку. Но мы все знали, какой веточки. У меня кровь отхлынула от лица, оставив в ушах звон. Емельян резко обернулся, и дым от его рук взвился столбом.

Дуся, сидевшая в измерении на гнезде, издала горловой, прерывистый вопль — не гневный, а полный материнской паники. Раздался шум, грохот, будто что-то большое и неуклюжее сорвалось с места.

Не сговариваясь, мы рванулись к розовой беседке. Емельян был первым, я — на пятках, спотыкаясь о собственные ноги. Мы ворвались внутрь, и картина, открывшаяся нам, на секунду вытеснила даже ужас перед Варфоломеей.

Дуся стояла над своим гнездом, вся дрожа, её огромная голова была склонена низко-низко. Плюх висел на люстре карманного домика, зажмурившись и прикрыв ушами глаза. А на мягком мху, среди пуха, лежали три яйца. Два — целые, невредимые, мерцающие своим перламутром.

А третье…

Третье было покрыто сеткой тончайших, но отчётливо видимых трещин. Они расходились от макушки, как паутинка, и по ним пробегали золотистые искорки. Яйцо тихонько покачивалось. Изнутри доносился не писк, не стук. А какое-то энергичное, радостное, настойчивое похрюкивание: «Кх-кх-кх! Кх-кх!»

И вот, на самой верхушке, кусочек скорлупы подался внутрь. И из образовавшейся дырочки показалась… лапка. Крошечная, покрытая не чешуёй, а мягкой, тёмно-зелёной, почти изумрудной кожей. На её конце торчали миниатюрные, но уже отчётливо видные, острые как иголки коготки. Лапка потянулась, почесала скорлупу изнутри, и треск усилился.

— Оно… оно вылупляется, — прошептала я, не в силах оторвать взгляд. — Сейчас. Прямо сейчас.

Емельян стоял, как вкопанный. Дым от его рук почти погас. В его глазах отражались трещинки на яйце и тот самый крошечный коготь. В них не было ужаса. Было нечто похожее на благоговение. И на леденящий ужас.

Дуся осторожно, дрожа всем телом, тронула яйцо кончиком носа, будто пытаясь успокоить или… помочь.

Внешний мир, угроза Варфоломеи, фальшивые яйца и баррикады — всё это в одно мгновение стало фоном. Главное событие вселенной происходило здесь и сейчас, на мягком мху в карманном измерении, внутри трескающейся перламутровой скорлупы.

«Кх-кх-кх!» — настойчиво позвало существо внутри, и ещё один кусочек скорлупы отломился и упал в мох.

Оно спешило. Оно рвалось в этот мир. В самый разгар войны. В самую неподходящую, самую опасную минуту.

И мы ничего не могли с этим поделать.

Треск перерос в хруст, скорлупа разломилась пополам, как переспелый фрукт, и из неё вывалилось… чудо.

Оно было размером с крупного котёнка, но ни на что земное не похожее. Гибкое тельце покрывала мягкая, бархатистая чешуя цвета молодой изумрудной листвы, отливающая золотом на спинке. Крошечные, но уже идеальные крылышки, похожие на папоротниковые листья, прижались к бокам. На голове торчали два смешных рожка-бугорка. И глаза… Огромные, круглые, цвета тёплого янтаря, с вертикальными зрачками, которые сейчас сузились от яркого света, а потом расширились, вбирая в себя весь мир.

Она не пискнула. Не заплакала. Она… чихнула. Один раз, звонко, и из её ноздрей вылетело крошечное облачко серебристой пыльцы (или что-то очень на него похожее). Потом тряхнула головой, сбросив остатки скорлупы, и уставилась на нас.

Мы замерли, заворожённые. Дуся издала звук, который можно было описать только как «ах!» размером с грозу, и нежно, кончиком языка, лизнула своё чадо. Малышка от неожиданности перекувыркнулась, но тут же вскочила на все четыре лапки.

И тут началось.

Её взгляд упал на Емельяна. Точнее, на блестящую пуговицу на его рубашке. Она не побежала. Она рванула. Зелёная молния метнулась по воздуху, оставив после себя лишь лёгкий запах озона и свежей зелени. Она вцепилась коготками в его штанину и, как белка по стволу, взмыла вверх. Емельян, застигнутый врасплох, даже не успел пошевелиться. Через секунду она уже сидела у него на плече, тычась любопытным носом в его щёку и пытаясь укусить пуговицу.

— Э-э… — произнёс Емельян, застыв в неестественной позе, будто боясь спугнуть перо с кончика носа.

Но малышке быстро наскучила пуговица. Её взгляд привлёк Арамис, который снисходительно наблюдал за происходящим с дверного косяка. Арамис был блестящий. Его лапки отливали бронзой. Это было нестерпимо.

Пшмыг! — и она уже висела у него на морде, уцепившись передними лапками за его благородный нос, а задними — за усики. Арамис, потеряв всё достоинство, замахал лапками, пытаясь снять с себя живую, любознательную брошь.

— Мадмуазель! Сие непозволительно! Мой профиль! О, ужас!

Я не удержалась и рассмеялась. Смех был нервным, с надрывом, но он вырвался наружу. И малышка, услышав его, мгновенно бросила Арамиса (который повалился на спину, хватая воздух) и приземлилась прямо передо мной на пол. Её янтарные глаза уставились на мою кофту. А точнее — на пуговицу. Медную, старую, в виде совы.

Она потянулась лапкой. Я, заворожённая, не сопротивлялась. Коготки ловко подцепили пуговицу, рывок — и драгоценность была у неё. Но вместо того чтобы убежать, она подбежала к Дусе и, запихивая пуговицу ей под огромную переднюю лапу, радостно запищала: «Кхи-кхи!»