Глава 43 · Малыши

Дуся, растерянная, подняла лапу, заглянула под неё, потом осторожно прикрыла пуговицу обратно, глядя на дочь с таким недоумением и обожанием, что у меня снова ёкнуло сердце.

— Искра, — выдохнула я, глядя на этот комок неудержимой энергии. — Её зовут Искра.

Плюх, наконец отважившись слезть с люстры, проскрипел:

— Она… она уже систематизирует! Собирает блестяшки! Это… это мини-архивариус в чешуе! Мы все умрём, но в идеальном порядке!

Хаос был абсолютным и восхитительным. Искра носилась по карманному измерению, опрокидывая цветочные горшки (дед Ефим только хмыкнул: «Живучая!»), пыталась закопать ложку в огороде и с восторгом гонялась за собственным хвостом. Мы все, забыв на секунду о надвигающейся угрозе, бегали за ней, пытаясь то поймать, то спасти очередную вещь от её цепких лапок.

И тут, пока Емельян осторожно отцеплял Искру от занавески (она решила, что это лиана, и пыталась на неё взобраться), мы услышали новый звук.

Не треск. Глухие, сильные тук-тук-тук. Исходили они от второго яйца. Оно не просто лежало. Оно *подпрыгивало* на мягком мху, как перегретая кукурузина на сковороде. С каждым ударом изнутри скорлупа прогибалась, на ней появлялись вмятины.

То, что вылуплялось там, явно не собиралось возиться с тонкой работой. Оно намеревалось проломить себе путь в мир. И судя по силе ударов — у него это прекрасно получалось.

Дуся, только что умиравшая от умиления от первой дочери, насторожилась и накрыла второе яйцо крылом, будто пытаясь его успокоить. Но яйцо под её крылом продолжало дергаться и биться, как сердце гиганта.

Тишина снаружи, за порталом, вдруг показалась не такой уж и страшной. По сравнению с тем, что творилось здесь, внутри, у нас под боком, любая ледяная колдунья казалась просто дурной погодой.

Искра, наконец вырвавшись из рук Емельяна, подбежала к прыгающему яйцу, ткнула его носом и радостно чихнула прямо на него. Оно в ответ дёрнулось так сильно, что откатилось на полметра.

«Кх-кх!» — сказала Искра, явно считая, что у неё появился новый, самый лучший мячик.

А второе яйцо в ответ выдало такой удар, что треснула не скорлупа, а половица под ним.

Если Искра была зелёной молнией, то её брат оказался маленьким, чешуйчатым тараном. Он не вылез, не выпал — он вышел. Второе яйцо, после последнего мощного удара, просто раскололось на две аккуратные половинки, будто его разрезали по линии. Из них выкатился… булыжник. Точнее, ящерёнок, который напоминал булыжник.

Он был вдвое крупнее сестры, с крепкой, тёмно-оливковой чешуёй, которая уже на свету отливала стальным блеском. Его крылышки были крошечными и прижатыми к спине, как две сморщенные тряпочки. На голове торчали не бугорки, а два небольших, но крепких нароста, похожих на будущие рога. Он сидел среди скорлупы, мигал огромными, сонными глазами цвета старой меди и зевнул так, что мы увидели розовое нёбо и крошечный язычок.

— Ух, — пробормотал дед Ефрем. — Крепыш. Сразу видно — работяга.

Крепыш, как будто услышав, медленно, с достоинством, оглядел наше сборище. Его взгляд скользнул по ликующей Искре (которая уже пыталась залезть ему на голову), по растерянной Дусе, по нам, и остановился на пустой миске Дуси, в которой ещё валялось парочка недоеденных креветок. В его глазах вспыхнул интерес.

Он поднялся. Не побежал. Он пошёл. Тяжёлой, вразвалку, но удивительно уверенной походкой. Дошёл до миски, заглянул в неё, обнюхал креветку, а потом… аккуратно улёгся в миску, обхватив креветку передними лапками, положил на неё голову и закрыл глаза. Через секунду раздался тихий, довольный храп.

— Объятия и еда, — прошептала я, не в силах сдержать улыбку. — Приоритеты ясны.

Дуся, осторожно тронув сына кончиком носа, получила в ответ лишь сонное мычание и крепче прижавшуюся к креветке лапку. Она издала звук, полный такой нежности, что стало ясно — её сердце теперь разделено на три части, и каждая больше вселенной.

— Громила, — сказал Емельян, и в его голосе снова прозвучала та самая, лёгкая усмешка. — Надо дать ему имя… Валун. Или… Боровик.

— Боровик! — подхватил я. — Идеально.

Искра, поняв, что брат не собирается играть, обиженно фыркнула и рванула к третьему яйцу. Оно всё ещё лежало неподвижно. Тихое. Целое. Перламутр его скорлупы казался даже глубже, насыщеннее, чем у других, с фиолетовыми и синими переливами. Но в нём не было ни трещинки, ни намёка на движение.

Искра ткнула его носом. Ничего. Лизнула. Ничего. Села на него сверху, как на трон. Яйцо не дрогнуло.

Емельян нахмурился. Он подошёл ближе, присел на корточки, не сводя глаз с молчаливого сфероида.

— Странно, — пробормотал под нос. — Оно… слишком тихое. Первые два — жизнь так и бурлила. А это… как будто спит. Или… — замолчал, и его лицо стало серьёзным. — Или ждёт.

— Чего ждёт? — спросила я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

— Не знаю. Но так не бывает. Либо жизнь есть, и она рвётся наружу. Либо… — не договорил, но мысль висела в воздухе: либо её там нет. Но это было невозможно. Все три яйца пульсировали одним ритмом, были тёплыми, живыми. Третье просто… молчало. Сосредоточенно.

Мы стояли, глядя на эту загадку в перламутре, пока Боровик посапывал в миске, а Искра, устав от неподвижности «трона», принялась гонять по полу осколки скорлупы.

И в этот самый момент мир содрогнулся.

Не метафорически. Стены уютного домика в карманном измерении реально вздрогнули. Посуда зазвенела на полках, с потолка посыпалась пыль. Дед Ефим поднял голову от своего самовара, и его безмятежное выражение сменилось настороженным.