Глава 44 · Третье яйцо

Удар повторился. Громче. Более целенаправленный. Будто кто-то огромный и невероятно сильный бил кулаком по самой ткани реальности снаружи. По нашему розовому сортиру.

И сквозь толщу измерения, искажённый, но абсолютно узнаваемый, донёсся голос. Ледяной, мелодичный, пронизывающий до костей. Он звучал не в ушах, а прямо в сознании.

«Эмбер, дорогой! Игра в прятки зашла слишком далеко. Я знаю, ты там. В этой… убогой щели моего бывшего. Пора заканчивать этот фарс. Верни моё имущество. И себя заодно. А то я сама войду… и будет некрасиво».

Голос смолк. И тут же раздался третий удар. На этот раз с хрустом. Из розовой беседки донесся тревожный скрип, и в воздухе запахло озоном и… морозом.

Она нашла портал. И она пыталась его выбить.

Все замерли. Боровик проснулся, поднял голову и насупился. Искра прижалась к Дусе. Дед Ефрем медленно встал.

— Ну что ж, — сказал он, потирая руки. — План «Сортир» переходит в фазу активной обороны. Все по местам. А вы, — посмотрел на Емельяна и на меня, — к главным воротам. Принимать… гостью.

Слова «принимать гостью» прозвучали так же зловеще, как «пожалуйста, проглотите этот раскалённый уголь». Мы с Емельяном бросились обратно через портал, оставив в измерении деда, детей, Дусю и жутковато молчаливое третье яйцо. Воздух в нашем мире был ледяным, будто зима решила нагрянуть в гости посреди осени. Иней узорами расползался по стенам дома от розовой беседки.

Третий удар прозвучал прямо перед нашим носом. Дверца сортира не просто затрещала — она вздулась изнутри, покрылась паутиной сизых трещин. Из щелей повалил ледяной пар, и сквозь него мы увидели, как материя портала не рвётся, а… тает. Как лёд под паяльной лампой. Только наоборот — от холода. Пространство искажалось, теряло чёткость, и в центре образовалась мутная, пульсирующая брешь, сквозь которую уже виднелись очертания чего-то огромного и тёмного.

— Она не ломает защиту, — сквозь зубы прошипел Емельян, его руки снова задымились, на этот раз густо, как трубы паровоза. — Она её нейтрализует. Вымораживает саму магию.

— Значит, дед ошибся, что она не пробьётся? — крикнула я, отскакивая от очередной волны ледяного ветра, вырывающегося из бреши.

— Не ошибся! — раздался голос самого деда из-за спины. Он выскочил из портала с ведёрком вонючей замазки и огромной кистью. — Она просто нашла мой старый пароль! Ну ничего, сменим!

С яростью истинного хозяина, у которого портят ремонт, старик принялся замазывать брешь своей субстанцией. Замазка шипела, соприкасаясь с ледяной магией, и издавала запах горелой резины и мятного масла. Брешь на секунду затянулась… но тут же рядом возникла новая.

И из неё, с тихим звоном разбивающихся сосулек, выпрыгнула первая гончая. За ней вторая. Третья. Они материализовались прямо в нашем дворе, неся с собой пронизывающий холод и звенящую ярость.

Начался хаос в тесноте. Чарльз Зубастик, верный своему посту, рванул вперёд и вцепился в гончую, уже бившуюся в конвульсиях от запаха замазки. Емельян метнул в другую сгусток горячего воздуха, который, столкнувшись с ледяным телом, взорвался облаком пара, ослепляя тварь. Я, пытаясь вспомнить уроки, сфокусировалась на спящих в земле корнях старой яблони и заставила их выстрелить из-под снега, оплетая лапы третьей гончей.

Но их было слишком много. Брешь плодилась, как язва. Гончие, хоть и слепые от пара и запутанные корнями, ломали всё на своём пути. Одна врезалась в забор, и несколько досок с треском разлетелись. Другая, отбиваясь от Чарльза, протаранила бочку с водой, и она замёрзла целиком за секунду.

— Бенедикт! — заорала я, увидев мелькающую у сарая полосатую спину. — Помоги деду!

Барсук, не задавая вопросов, схватил лопату и принялся набрасывать на брешь землю, перемешанную с солью и какими-то резко пахнущими травами из его аптечки. Это работало чуть лучше, но ненадолго.

Всё это время из портала за нашей спиной доносились звуки — радостный визг Искры, храп Боровика и… тишина от третьего яйца. Эта тишина почему-то беспокоила меня больше, чем звон ледяных когтей.

В какой-то момент, отбиваясь от очередной твари иллюзией падающего дерева (получился кривой столб света, но это хоть отвлекло), я мельком глянула в открытую дверцу портала.

И увидела.

Третье яйцо, которое всё это время лежало, как камень, теперь светилось изнутри. Не ярко, не тревожно. Мягким, ровным, жемчужным сиянием, будто в нём зажгли крошечную, идеальную луну.

И к нему, позабыв про всю суматоху, подошла Искра. В её зубах была моя медная пуговица-сова. Она аккуратно, с важным видом, положила пуговицу прямо на макушку светящегося яйца, как драгоценный венец. Потом села рядом, уложила голову на лапки и уставилась на него своими янтарными глазами, полными… ожидания? Обожания?

Яйцо в ответ будто вздохнуло. Свет внутри него пульсировал в такт этому «вздоху». И на мгновение мне показалось, что трещина на бреши в сортире снаружи тоже дрогнула, будто от невидимого импульса.

Но осознать это мне не дали. Потому что в этот момент брешь не просто расширилась. Она распахнулась.

Замазка деда, земля Бенедикта — всё отлетело, как шелуха. И в проёме, затянутом ледяным туманом, появилась Она.

Не вся. Пока лишь тень, силуэт, но такой плотный и реальный, что воздух захрустел от мороза. Длинное платье, расплавленное серебро волос, и две точки ледяного света вместо глаз.

— Достаточно, — прозвучал голос, и от него застыли слёзы на ресницах. — Мне надоела эта комедия.

Она сделала шаг вперёд. Край платья коснулся нашей земли, и трава под ним обратилась в хрустальную пыль.

И тут из портала за нашей спиной донёсся новый звук. Не треск, не удар. Тихий, чистый, как звон хрустального колокольчика. Звук, который исходил от третьего яйца.

Искра радостно чихнула.

Варфоломея замерла на полпути. Её ледяной взгляд скользнул поверх нас, устремившись вглубь портала, к источнику этого звука. И в безупречном лице впервые проскользнуло что-то кроме холодной уверенности. Микроскопическое, мгновенное замешательство.

Что-то пошло не по плану.