Глава 7 · Милый дом

Мысль о том, как преподнести новость, крутилась у меня в голове весь путь домой, обрастая паническими подробностями, словно снежный ком, катящийся по склону семейной драмы.

Я репетировала речи: сдержанную: «Произошли некоторые организационные изменения…», героическую: «Я встала на защиту нравственных устоев и поплатилась карьерой!» и откровенно бредовую: «На канцелярию напала стая огнедышащих маньяков, я еле спасла главный архив, но пришлось временно покинуть пост!».

А потом свернула на нашу улицу Тихих Акаций, и все слова разом улетучились, вытесненные знакомым, сладким чувством.

Наш дом являлся воплощённым в дереве и кирпиче уютом. Небольшой, приземистый, будто присел отдохнуть под тяжестью вековой черепицы, поросшей мягким мхом. Его стены когда-то были белыми, но сейчас носили нежный, солнечно-кремовый оттенок, будто много лет впитывали только тёплые лучи.

Главным украшением, конечно же, стал палисадник. Это был не сад, а взрыв жизнерадостного хаоса под руководством мамы. Розы — её гордость — плелись по фасаду буйными волнами алого, розового и жёлтого. Они не столько росли, сколько пировали, отвоевав себе всё пространство от калитки до водосточной трубы. Между ними ютились скромные фиалки, надменные лилии и какие-то пушистые синие шарики, которые папа называл «мамины экспериментальные сорняки, что очень ей нравятся».

А над всем этим великолепием царила Калитка. Не просто дверца, а произведение кузнечного и отцовского искусства. Кованое железо, ажурное, с завитками, в самом центре которого сияло большое, чуть кривоватое, но оттого ещё более искреннее Сердечко.

Папа делал его сам, когда они с мамой только поженились. Каждый раз, проходя через это сердце, чувствовала, как с плеч спадает что-то тяжёлое. Сегодня это «что-то» весило примерно как небольшой дракон, подпалённый в стратегически важном месте.

Я толкнула калитку. Она, как всегда, мелодично взвизгнула на ржавом петельном суставе — наш семейный крик радости.

— Тихо, всё в порядке, — прошептала ей, пробираясь по узкой тропинке меж роз, пахнущих навязчиво и пьяняще. — Никаких новостей. Почти.

Взялась за ручку входной двери, украшенной фигуркой совы (символ мудрости, по мнению папы). И совершила роковую ошибку — забыла про Колокольчик.

Это же не просто колокольчик. Это Сплетник Высшей Лиги, Архивариус Семейных Новостей и Главный Сигнализатор. Папа притащил его из какой-то поездки, сказав, что сие изделие «аутентичный магический артефакт горных пастухов». Мама тогда фыркнула, что пастухи, видимо, были глуховаты.

Колокольчик висел над дверью, и стоило её открыть, как он взрывался таким оглушительным, ликующим, пронзительным трезвоном, что, кажется, слышали и на соседней улице. «Чтобы воры обделались, а родные сразу знали — своя душа пришла!» — говорил папа.

Душа пришла. И вместе с ней — весть об увольнении.

ДЗЫЫЫНЬ-БЗДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ! — растрезвонил Сплетник на весь дом, квартал и, возможно, соседнее измерение.

Я зажмурилась.

— Майя? — почти сразу из гостиной раздался спокойный, низкий голос.

Из-за спинки любимого папиного кресла, обитого потертым, но до боли родным зелёным бархатом, показалась макушка с аккуратной проседью. Затем — очки в тонкой золотой оправе, сдвинутые на лоб. И, наконец, само лицо — широкое, доброе, с умными карими глазами и усами, которые он сам называл «окончательным штрихом к портрету бонвивана и философа».

Папа, Игнатий Волков, бывший полевой маг-геоботаник, ныне — счастливый пенсионер, главный дегустатор маминых пирогов и автор самых безумных теорий о происхождении садовых гномов. Прошу любить и жаловать.

— Уже вернулась? Что-то рановато, пчёлка моя, — заметил, откладывая в сторону «Магический вестник», который читал, свернувшись калачиком в кресле, как большой, уютный кот.

— Да, папуля, — пропищала, подбежав и чмокнув его в щёку, что пахла мятой из трубки (которую он не курил уже десять лет, но всё ещё нюхал) и старой бумагой. — День выдался… продуктивным.

— Почему так рано? — осведомился новый голос.

Он вплыл в гостиную из кухни вместе с божественным ароматом корицы и свежей выпечки. Голос был полон опасений, лёгких, как пух из перины, но неумолимых, как закон тяготения. Мама хорошо знала свою младшую дочь. Вернее, знала её талант попадать в ситуации, что были бы достойны комедийного фарса, если бы не были так грустны для карьерных перспектив.